Эрнст Сафонов - Избранное

После БЕСПЛАТНО кинофильм

«ЛЕТО ЛЮБВИ».

Явка обязательна!

«Сто лет клуб на запоре, а тут открывают, — усмехнулся Степан. — Кино бесплатно. Прям праздник старухам… И все из-за меня!»

Занимало: пригласят ли на суд Гуигина? Да ведь и Ефим Сальников был бы кстати… Не одного ж его, Степана, застукала милиция!

Однако Ефим в тот самый день, добровольно сдав две оставшиеся бутылки коньяка участковому, пожав ему руку, ушел со своим чемоданчиком в неизвестном направлении, — Степан помнил, как он уходил, маяча в синих сумерках белой фуражкой…

О Гуигине же, когда Степан явился в клуб, стало известно: сильно заболел он, поднялось давление, перебои в сердце — только что отставной старшина вызвал к себе фельдшерицу, та побежала к нему со своей сумкой и в белом халате.

Степану предстояло принимать удар одному. Примостившись на краю скамейки, в первом ряду, он осторожно косился на входивших, успокаивал себя: «За што меня судить-то? Выпил — с кем не бывает… Имелась бы у меня, конешно, должность — ослобонили б. А воду телкам возить, суди не суди, все равно некому, при мне останется… Вон Тимоха Кила руки потирает, радуется. Глупый человек!»

Люди рассаживались, и Мария появилась, но к нему не пришла — примостилась у двери, на выходе. «Совестно ей». От этой догадки сердце Степана отозвалось жалостью. Жена — неотъемная половина: на тебя пальцем тыкают — на нее оглядываются…

На сцену, где стоял маленький столик под бордовой скатертью, поднялись старший лейтенант Кукушкин и Илья Ананьич, утвердились на скрипучих стульях, пошептались — председатель сельсовета, встав, объявил собрание жителей деревни Прогалино открытым, сказал, что слово для выступления согласно повестке дня дается участковому инспектору товарищу Кукушкину.

Тот покашлял в кулак, пригладил реденькие волосы на приплюснутых висках и, нацепив на нос очки, стал читать брошюрку о вреде алкоголя, о том, как пагубно действует он на здоровье пьющего человека.

Читал участковый не очень-то уж складно — сбивался на непонятных словах, путался, сопел и кашлял, заглатывая слоги и буквы, однако слушали его добросовестно, вникали в глубокий смысл ученых рассуждений. Кукушкин, отдергивая от потного тела прилипавшую форменную рубашку, сказал, закончив чтение:

— Это видно, граждане, что даже врачи предостерегают нас от злоупотребления зеленым змием, а попросту пьянством, от которого неприличные и, что будем скрывать, преступные последствия происходят. Мы, к сожалению, тоже имеем таковые нелестные примеры. Намедни, все вы знаете, налакавшись завезенного в тарасовский магазин иностранного вермуту, по три рубля бутылка объемом ноль восемь, передрались на полевом стане трактористы. Не все, а неустойчивая, несознательная часть бригады… Этого мало! Буквально вчера при употреблении армянского и дорогого французского коньяку, цена которого, прямо скажем, удивляет — четвертной за бутылку, да-да, потише, граждане, — именно двадцать пять рублей… устроили потерю человеческой личности, форменное безобразие, назовем так, некоторые из вашей деревни. Чикальдаев Степан Иванович здесь?

— Вона сидит, — крикнул Тимоха Кила.

— Подымитесь к столу, Чикальдаев!

— Я и отсюдова виден, — встав со скамьи, сказал Степан. — А чево ежели говорить, я скажу. Книжку вы читали полезную, ее надо в каждом дому держать, как раньше старые люди Библию держали…

— Ты, Чикальдаев, про себя! — оборвал председатель сельсовета.

— А я про кого ж? Я послушал нашего участкового: захочешь — не возразишь. Согласен. Было со мной — больше не будет. Вот мое обязательство. Можете записать — я подпишусь.

— Сядь пока, — распорядился Илья Ананьич. — Кто желает высказаться?

— Дать принудработу и исключить, — выкрикнул Тимоха Кила.

— Вы, Тимофей Семеныч, не возгласом, обстоятельно предлагайте, — заметил Илья Ананьич. — Принудработа — это лишь компетенция суда. А откуда исключить-то?

— Исключить, и никаких! Весь амбар они расшатали… — Голос Тимохи был неуступчиво-зол.

— Из колхоза, что ль, исключить?

— Вы начальство, вам видней. А только исключить иль сослать!

По клубу прокатился осуждающий гул — Степан облегченно почувствовал: народ за него.

— Мы собрались, граждане, общественно обсудить и повлиять, — снова заговорил участковый. — Мы решений выносить не будем, а профилактически укажем… тому ж Чикальдаеву Степану Ивановичу… что нехорошо! Очень даже нехорошо. Пусть задумается, не повторяет, смотрит за своим поведением. Так, Илья Ананьич?

Председатель сельсовета тряхнул седым чубом в знак согласия и, когда старший лейтенант сел, заговорил сам:

— Правильно! Чикальдаев, с одной стороны, вовсе неплохой товарищ. Воевал, работает, семьянин, понимаете ль… Но надо учесть ему насчет употребления спиртного, крепенько учесть! Всю водку, известно, не выпьешь, она сильнее любого отдельного лица, и нечего к ней жадность проявлять. Слышишь, Степан Иваныч? Ведь до какого непростительного безобразия доводит пьянка, товарищи?! Степан Иваныч, как поступили сведенья, посадил на огороде привезенный ему зятем африканский орех. Этот орех пошел в рост, был зафиксирован агрономом… Смотрел его Виктор Тимофеевич в присутствии корреспондента… да… Уже район, понимаете ль, знает! Однако что же? В день своего пьяного загула Степан Иваныч с корнем выдрал тот орех!..

Опять гул голосов — теперь в удивлении — ударил Степану в спину.

Он ощутил зябкость в ногах, нижняя губа у него мелко задрожала — не сразу унял он эту дрожь.

Уже не вслушивался, что Илья Ананьич говорил дальше. Было обидно и, в общем, как-то все равно…

Когда же все задвигали скамейками, инспектор Кукушкин и предсельсовета стали спускаться со сцены, а киномеханик, вскочив туда, начал разматывать белое полотно экрана, Степан, очнувшись от своего оцепенения, понял, что собрание кончилось, запоздало долетели до его слуха слова Ильи Ананьича: «Сегодня африканский баобаб загубим, а завтрева, понимаете ль, на что-нибудь другое руку подымем!»

Степан оттолкнул скамью и направился к выходу, не обращая внимания на устремленные на него глаза, на мелькающие в ярком свете электричества улыбки, на сочувствующие и насмешливые слова, летевшие ему вслед и навстречу… Он шел скорбно и гордо, как, вероятно, и подобало идти редкому на здешней земле человеку — губителю баобаба. Теперь в Прогалине и даже дальше, знал он, будут говорить: «Степан-то? Это он сажал африканский… как его!.. вот срамотное словцо-то… баобаб. Вырастил и спьяну порубил…»

И если в клубе жгли свет — на улице, несмотря на вечерний час, было еще светло. Вечер пока прятал темноту в траве, под лопухами, в крапиве, в кронах деревьев, в недальнем лесу — она осторожно сочилась оттуда, обволакивая сиреневым туманцем все предметы.

Степан закурил, глотая с дымом горечь, произнес тихо:

— Пущай…

Свернул к старому пруду, сел там на бережке, защищенный ивовыми кустами; гонял прутиком упавшие на темную воду узкие зеленые листья.

— Кто услышит? — сказал себе. — Кому нужно?

Снова задрожали губы…

И голос Марии, тихо подошедшей со спины, заставил вздрогнуть:

— Вот забрался-то, вот спрятался… Иль ужинать не хошь? И не серчай. Тимоха Ноздрин не в счет, а все к тебе по-людски. А чем ежели совсем обидели — плюнуть да растереть, свое зарабатываешь, свое жуешь! Кому мешаешь разве? Ну кому, скажи, пожалуйста?!

Она взяла его за руку и повела домой.

1977

МЕХОВАЯ ШАПКА

Следователь, грузный, с глубокими залысинами и сединой на висках капитан милиции, снял очки с толстыми стеклами, стал протирать их носовым платком, и Ардан Бадмаев увидел, что глаза у него не сердитые — они близорукие, усталые. И лицо следователя потеряло былую строгость, как бы расслабилось мускулами, — на этом лице, в тонких морщинах и оплывчатости щек, таятся утомленность, озабоченность… А может, так только кажется в сероватом свете хмурого осеннего дня, идущего в тюремную канцелярию через зарешеченное окно. Стены тут выкрашены темной краской, потолок недосягаемо высок, никакие звуки оттуда, с воли, не доходят сюда.

Там сейчас, наверно, колючие снежинки кружатся в настывшем воздухе, сквозистый ветер гонит по тротуарам последние бурые листья, девушки надели меховые шапочки, рубчатые автомобильные шины при торможении сдирают с дороги холодную асфальтовую крошку… А выедешь за город — в ветровое стекло бьют жесткие песчинки, песок летит к дороге с облысевших холмов, а видимая глазу тайга сделалась сизой, будто бы замохнатилась от первых морозов. Небо же белесое, с красными и лиловыми полосами у кромки горизонта, и шоссе, упруго отталкивая от себя машину, несется и несется навстречу… И это — ощущение дороги и простора вокруг, вкрадчиво, незаметно ожившее в сознании Ардана, вдруг резко гаснет, рушится, спугнутое голосом следователя: