Эрнст Сафонов - Избранное

— Кто вам его дал?

— Как кто?.. Закон!

— У нас устав, служба. Я вам, товарищ старший лейтенант, выходного дня не давал… Правильно?

— Так точно.

— Да откашляйтесь вы, наконец!

— Разрешите закурить, товарищ капитан.

— Закуривайте. Только при мне — в первый и последний раз… Скажите-ка, инспектор, а Прогалино — что за село?

— Деревенька, товарищ капитан. Старичье в основном. Летом отдыхающие из города случаются. Колхозный телятник тут. И то его скоро уберут… Хорошее место, товарищ капитан. Ничего плохого не наблюдал…

«Москвич» мягко вкатил на прогалинскую улицу, посигналил ребятам, гонявшим мяч, и, осторожно объезжая стайки кур, купавшихся в дорожной пыли, сонных собак и поросят, последовал дальше. Отсюда дорога продолжалась к другим лесным поселкам. Инспектор Кукушкин, не успевший пообедать, с тоской подумал: «Начальнику что? Ему экскурсия… Хоть бы уж не шпынял тогда. И перекусим ли где?»

На выезде из деревни капитан Горобец, подавшись корпусом вперед, всматриваясь, с удивлением воскликнул:

— Это что за партизаны?

…Они клялись в любви друг другу, своей деревне, лучше которой нет деревень даже за далекими чужими морями, где бывал не раз боцман Ефим Сальников; и снова Ефим жадно целовал траву, скупые мужские слезы орошали его красное, как после хорошей бани, лицо.

Подошел и почтительно поздоровался новопоселенец — отставной военный музыкант и пчеловод-любитель Гуигин. Ему тоже налили; он послушал разговор и согласился:

— Редкой выразительности деревня.

Степан ткнул в него пальцем, похвалил:

— Он на трубе играет. Народный талант.

— Выпей с нами еще, товарищ трубач, за прошедшую в бурях жизнь, — предложил боцман Сальников и, когда тот выпил, послал его за трубой.

Степан меж тем уговаривал Ефима, чтоб он навсегда остался в Прогалине: уговаривал горячо и, чтоб окончательно сбить неуверенность боцмана, пообещал даже ему место председателя колхоза.

— Да мы, кипит-т твое молоко… как у нас? Кандидатура есть — голосуй! Кто за, кто против… подписали!.. Всех делов-то… Соглашайсь, — наступал Степан. — Обчество просит…

— У меня характеристики будут железные, — сказал Ефим. — Хоть в рамку такие характеристики вставляй.

— И вставим!

— В чемодане вроде б лимоны водились. Занюхаться кисленьким. Сейчас… минутку… надыбаю. А председателем — это ж сельхозинститут нужен. Не старое время. Без института осрамишься. Не пойдет, Степа! Вот держи-ка лимончик…

При виде желтого пахучего плода в мозгу Степана, как в карусельном вихре, пронеслись разные затуманенные картинки: учитель Сливицкий в белом пиджаке, презрительно поджавший губы, уезжает на велосипеде от его, Степановой, избы; зять Виталий полирует ветошью свой вишневый «Москвич» — и ехидно подмигивает он: что — вырос твой орех? И еще что-то крутилось, мелькало в голове, затмевая душу. Степан забыл, о чем они говорили с Ефимом, ему захотелось пожаловаться, чтоб Ефим понял, посочувствовал. Сказал он, хмурясь:

— У меня зять сволочь. В Африке он.

— Африка разная, — наставительно заметил боцман. — Правильная, еще не так, чтоб очень, и сочувствующая… всякая. Зять в СССР учился?

— А где ж!

— Обыкновенный негр?

— Кто?

— Зять твой?

— Зачем, — обиделся Степан. — У меня дочь с глазами… В Африку он посланный, а сам тутошний, из Тарасовки. Инженер. Токмо не человек…

Но высказаться ему не удалось — вернулся Гуигин с посверкивающей трубой в руках. Чтоб, наверно, не отставать от компании, на этот раз явился он тоже в фуражке — парадной военной, с сине-зеленым верхом и кирпичного цвета околышем.

Если бы кто из понимающих посмотрел теперь со стороны, сразу б определил по фуражкам, что гуляют тут морской флот, авиация и внутренние войска.

Грянули стаканы.

Полились разговоры.

Гуигин, желая явить свое искусство, встал и, напрягая раскрасневшиеся щеки, начал дуть в трубу.

Дул он так, что ничего красивого не было в этом, но после первых пробных, неуверенных звуков вдруг из трубы полились такие жалостливые, такие нежные и щемящие сердце, что Ефим, притянув Степана к себе, поцеловал его, погладил по голове и, поднявшись, пылая растроганным лицом, рубанул воздух ладонью:

— Матросы, слушай! Гад буду, если не сделаю… Поставлю тут, на этом месте, памятник. Бронза с гранитом. Как во Владивостоке… И напишу на нем: здесь испокон веков жили Сальниковы. Их дедушка жил, Флор Григорьевич, кузнец. Деревня кончится, а памятник останется. Как старый якорь на дне моря!

— Почему это деревня кончится? — оторвав губы от мундштука трубы, возразил Гуигин. — А я? Не положено!

— Ты играй, товарищ трубач, — посоветовал боцман, утирая слезы, — Ты нам на открытии памятника будешь играть. Торжественные марши.

После невозможно было упомнить, кто высказал идею поставить на место будущего памятника из бронзы и гранита какое-нибудь обозначение — столбик ли, брус, просто доску, вогнав ее в землю… Но на жестяной щит, приколоченный к колхозному амбару, указал Степан. Щит тот висел давно, когда-то он был «наглядной агитацией» — призывал выращивать богатые урожаи кукурузы, и сейчас еще, спустя лет пятнадцать, если не больше, на нем слабо угадывался рисунок золотистого початка, повязанного, как девушка, косынкой, с улыбающимся ртом и завлекающими глазками. «Королева полей»!.. Остальное — буквы, цифры — все было выжжено солнцем, смыто дождями, выбелено морозами.

— Растите африканские баобабы! — вскричал Степан и пошел к этому щиту, поигрывая своей единственной рукой.

Он упирался коленом в стену, дергал щит на себя, но тот не отдирался.

Подскочил боцман — тужась, стал помогать. Щит затрещал, освобождаясь от ржавых гвоздей.

Гуигин за их спинами извлекал из трубы чистые, как утренняя заря, звуки.

— Вроем, напишем, — бормотал Ефим, обливаясь от натуги потом.

За пением трубы и скрежетом жести они не слышали звука автомобильного мотора.

Не слышали, конечно, изумленного возгласа начальника милиции Горобца:

— Это что за партизаны?

Скосив глаза на участкового инспектора, начальник, осуждающе крякнув, произнес:

— Тихое место — так я понял? Завтра же организуйте здесь сход или хотя бы просто беседу с жителями. Этих выведите перед всеми; покройте позором, осудите мнением… Завтра же доложите об исполнении мероприятия по телефону. Хоть ночью! А сейчас вылезайте, товарищ старший лейтенант, принимайте меры. Они ж амбар развалят…

Утром, в шестом часу, Степан хмуро собирался на работу, отмалчиваясь на слова Марии: та пилила по самым больным местам. Чего только не припомнила, чем не укорила!

У калитки, словно поджидая, встретили его Виктор Тимофеевич Ноздрин и председатель сельсовета Илья Ананьевич Красноперов. Главный агроном сказал:

— Веди на огород, показывай свое чудо, Степан Иваныч. — Кивнул на Красноперова: — Власть желает убедиться.

— Нету. — Степан отвернулся.

— Чего нету? — не понимая, переспросил Виктор Тимофеевич. — Растет?

Степан посмотрел на небо, на свои рыжие кирзачи, поскреб щетину на подбородке и виновато сообщил:

— Тово я вчера… эт самое… было. Споткнулся… Я эт баобаб выдернул! По пьянке, значит.

— Ну ты даешь, старина, — присвистнул Виктор Тимофеевич. Руками развел: — Как понимать прикажешь?

— Погулял! — Стеклянный глаз председателя сельсовета был прикрыт низко спущенным седым чубом, а в здоровом, устремленном на Степана, вспыхивали и гасли колючие огоньки. — По всем статьям, выходит, отличился… Гер-рой! Участник художественной самодеятельности, понимаете ль. У него голова от вина болит, а у нас от забот, что он нам подсунул… Других дел будто нет… Вот что, Чикальдаев, сегодня вечером, в девятнадцать ноль-ноль, явись на обсуждение! Слышишь?

— Не глухой.

— Вот так, Чикальдаев!

— Нет, учудил так учудил ты, старина, — снова подал голос Виктор Тимофеевич. — Оно б не выросло, возможно, однако пронаблюдали б! Редакция заинтересовалась… А он, видите ль, «по пьянке»! Да ты что, Степан Иваныч, маленький, первый год замужем?

Степан, чувствуя, как муторно зависает и трепещется на какой-то ниточке его душа, что вот-вот он сорвется, скажет что-нибудь такое, отчего будут потом дополнительные неприятности, — раздвинул Красноперова и Ноздрина плечом, пошел, не оглядываясь, на ферму.

Подумал: «Судить, что ль, собрались… вечером-то?»

Приезжая с фермы на обед, увидел на столбе, куда тарасовский киномеханик клеит свои афиши, большой лист бумаги, красные буквы с которого извещали:

СЕГОДНЯ В КЛУБЕ СОСТОИТСЯ

ЛЕКЦИЯ-СОБРАНИЕ

для населения дер. Прогалино

с осуждением антиобщественных

поступков на почве алкоголя.