Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Карл Краузе отпрянул от стола и не сел — свалился и жесткое кресло. Радек! Он отчетливо вспомнил Радека. Всезнающие блики мерцали за железными очками. Он вспомнил двусмысленный разговор, язвительный и циничный.
Браунинг лежал в чемодане…
Если вогнать патрон в ствол, браунинг щелкнет, как хорошо прилаженная дверь…
Дверь щелкнула.
— Есть кто дома? — крикнула Настя,
Карл Краузе сунул браунинг в карман пиджака, захлопнул чемодан и вышел в переднюю.
Настя была румяна и весела.
— Вы наверно исты хочете? — засмеялась она. — Идите завтракать. Зараз я вас накормлю! Дивиться, яка ковбаса!
И она подняла над головою сетку, в которой лежала золотая буханка хлеба и толстые кульки серой бумаги. Кольцо бурой колбасы прорвало обертку, и хвостик ее с кусочком шпагата торчал из сетки наружу.
* * *
Ужас ночного ожидания поубавился к утру.
Юлия Семеновна очнулась от Настиных шагов.
Синие осенние сумерки холодили комнату, в дверь, которую Карл оставил открытой, бил яркий свет из передней.
Настя появилась в двери:
— Вы шо? Не лягалы?
— Доброе утро, Настя, — спокойно ответила Юлия Семеновна, — который час?
— Та вже восьмый… Я разбудила Лаурочку,
— Ваня встал?
— Та он уже давно покушал!
Юлия Семеновна вдруг почувствовала, что не решается спросить, где Карл.
Настя сказала:
— Сегодня было тихо…
— Как это — тихо? — поднялась Юлия Семеновна. — И почему должно быть не тихо?
— Не приезжали ни за кем, — пояснила Настя.
Она говорила по-русски старательно, как дед ее, когда вел культурные разговоры.
— А ты откуда знаешь — кто за кем приезжал? Какие глупости…
Настя отвернулась:
— Кому глупости, а кому ночи не спать… Карл Яковлевич не спали. Читали чи шо…
— Он — у себя? — осторожно спросила Юлия Семеновна.
— А где ж ему быть?
Юлия Семеновна посмотрела на еле видный выключатель, потом в окно, но света не зажгла.
— Ну, ступай, — сказала она, — тебе скоро на занятия, ты опоздаешь.
— У нас — практика. В двенадцать часов на «Трехгорке»… Я Лаурочку в школу отведу.
— А Иван?
— Та вин як скаженный побиг кудысь! Каже до Мишки.
— Хорошо… Ты поторопись, чтобы Лаура не опоздала. Карла Яковлевича я сама покормлю.
Настя повернулась, мотнув полами розового стеганого халата, который привез Юлии Семеновне из Парижа Краузе и который она подарила Насте. Настя очень дорожила обновкой. «Як барыня», — говорила она.
Этот халат смущал Юлию Семеновну, особенно когда Настя летала в нем перед Иваном, не всегда пользуясь поясом.
— Надо завязываться, — сказала она, глянув на Настю, — гораздо красивее, когда пояс завязан. И — приличнее… Куда ты девала пояс?
Настя вспыхнула и стыдливо ушла, ничего не ответив.
Появилась она туго подпоясанная, отчего молодые твердые бока ее выглядела весьма опасно.
— Не так туго, — проворчала Юлия Семеновна, на что Настя ответила чистосердечно:
— Та Ванька на меня и не смотрит!
— Что за вздор? — поморщилась Юлия Семеновна. — Почему это он должен на тебя смотреть?
— Потому что он хлопец, а я дивка!
— Ты никакая не «дивка». Ты — девушка…
— Ну — девушка… А он еще все равно — дурный. Лаурочке я дам франдзолю с маслом. Вона ковбасу не хоче.
— Ступай, — повторила Юлия Семеновна, понимая, что Иван со дня на день глянет на Настю, но что это было бы даже лучше, чем если бы он глянул на какую-нибудь незнакомую ей девицу.
А в кабинете сидел Карл Краузе. Сидел или спал. Что он делал всю ночь?
И она вдруг почувствовала, что Краузе был ей уже посторонним. «Все разрушено страхом», — сказал он ей. А может быть, ничего и не было?
* * *
Карл перешел через улицу и остановился.
Юлия Семеновна смотрела в окно. Карл улыбался той давней детской улыбкой, которая так удивила ее давно, в двадцать седьмом году, когда они познакомились. Улыбка эта появлялась неожиданно на его строгом неулыбчивом лице.
Карл стоял, повернувшись спиною к большой витрине парикмахерской. Он стоял вальяжно, во франтоватой шляпе с узкими полями, в невиданном сиреневом плаще и в новом костюме с широкими штанами чарльстон.
Она тоже улыбнулась.
Нет, он не был чужой, глупости. Просто это была страшная ночь, за которую пришлось так много передумать. Краузе был красив, элегантен, и она видела, что он ее любит. Все обошлось. Мало ли что бывает, да еще в такое страшное время.
Юлия Семеновна, не спуская глаз с его лица, потянулась рукой к верхнему шпингалету, чтобы открыть окно.
— Не надо, — шевельнул он губами, и она поняла его, — не открывай! Простудишься!
Но она все-таки открыла створку.
— Все будет хорошо, — шевельнул губами Карл Краузе и отступил от тротуара к витрине, потому что прямо перед ним остановилась какая-то эмка, брызнув колесом из лужицы.
Дверь машины открылась. Оттуда что-то сказали ему. Карл приподнял шляпу и, показав Юлии Семеновне на машину, еще раз улыбнулся. «Кто это?» — подумала Юлия Семеновна, стараясь рассмотреть пассажиров, но ничего не рассмотрела. Карл махнул ей рукой, сел в машину, и эмка поехала.
Смутное неприятное чувство вспыхнуло в ней — прежде, когда за Карлом приезжали, она ничего подобного не испытывала. «Кто это?» — думала она и вдруг сообразила, почему так думает. Прежде, когда за Карлом приезжали, — из машины обязательно с нею здоровались, если она смотрела в окно. «Глупости». — Она старалась отогнать от себя пробуждающиеся ночные страхи, мысли, которые казались ей сейчас ужасными, дикими, никакого отношения к ней не имеющими…
Она не слышала, как щелкнула дверь, и вздрогнула, когда Настя бросилась к ней, рыдая в голос.
— Титочко! Люба моя! Карла Яковлевича взялы!
Настя плакала, содрогаясь, и прижималась к ее щеке мокрым лицом.
— Настя, детка, — бормотала Юлия Семеновна, — не надо… Ты ошиблась, Настенька… За ним просто заехали… Он поехал на работу…
Настя не могла говорить. Она обхватила Юлию Семеновну и, мелко мотая головою, глотала слезы, всхлипывая, давясь дыханием.
— Настя, — гладила ее по плечам Юлия Семеновна и прижимала к себе ее голову, чувствуя слезы на собственных
