Эрнст Сафонов - Избранное

— Не знаешь, — обрезал его Виталий. — Но я молчу. Прошу меня извинить.

— Виталий, зятек, — молил Степан, — вот те крест… завсегда с уважением, дети вы, а мы родители… зачем обижаться?

— Он уже не обижается, он молчит, — сказал Витюня, покосившись туда, где за ситцевой занавеской хлюпала носом Тоня, что-то плачуще шептала матери, а та ее уговаривала. — Давай дербулызнем по чарочке, за мировую, чтоб в дорогу — с легкой душой. Народ мы весь издерганный, спрашивают с нас, отвечаем… чего за столом-то дергаться?!

— Истинно так, Виктор Тимофеевич, — поддакивал Степан. — Бабы, где вы там! Сюда!

Витюня, хмуроватый, как всегда, видом невыспавшийся, был в мятом пиджаке и порыжелых сапогах; ерошил ладонью редкие, слипшиеся косичками волосы и, чтоб, наверное, разрядить обстановку, стал рассказывать анекдоты. Степан половины из услышанного, из всяких там намеков и недосказок не понимал, да и настроение не то было — анекдотами забавляться. «Ах, черт, — думал он, — зараза подколодная, что за прелюдия, в самом деле? Это ж никакого слова не скажи, это ж никак не угодишь, пальцем в нужную точку не попадешь… Где уж тут о чем-то просить!..»

А попросить зятя намерен был.

Всю ночь без сна считай, промучился — и мысль окончательно созрела в нем: п о п р о б о в а т ь. Тем более случай такой, не у всякого бывает: свои едут на африканскую землю, жить там будут… Не через третьи — десятые руки!..

И когда наступил прощальный момент — на улицу, к машине, вышли, Тоня, заревев, кинулась матери на грудь, а Витюня, приподняв капот, что-то стал проверять в моторе, — Степан, покашляв в ладонь, стеснительно сказал Виталию:

— Ты, Виталий, это… вчера говорили — там, в Африке, хлебное дерево растет. Баобаб. Вишь, как прозывается…

— Это всем известно.

Зять смотрел поверх его головы — на верхушку тополя, усаженную грачиными гнездами.

— Так вот это… растет оно. Поедешь в отпуск — привези мне семя этого дерева. Зернышко от плода. Дичок, конешно, не позволют, а семечко, зернышко…

Черные брови зятя поползли вверх, треугольником сделались.

— Вы что, Степан Иваныч?!

— Ты, Виталий, не пугайся. Это ж так, забава, интерес, короче. Угоди. Зернышко!

Подбежала Тоня — прощаться.

Виталий пожал плечами, усмехнулся и, садясь в машину, сказал Степану:

— Как дети, право. Ну что ж, если такое выполнимо, не навлечет… я привезу вам. А вообще-то — с ума сойти!.. До свидания.

Степан и Мария смотрели вслед запыленному газику, пока он был виден, не влетел на лесную дорогу, и Мария, вытирая концом платка глаза, задумчиво произнесла:

— Ты у меня дурной, но тебя прощать можно. А вот как нашей Тоньке живется… Она еще глупа, не понимает, как ей живется…

— Обтерпятся, — жалея Марию, ответил Степан. — А как он мне-то — слыхала: «Не боишься ответного шага со стороны…» Что я — агрессор?

— Потому, говорю, дурной ты! Тьфу… Язык у тебя как помело. Тьфу… Не напоминай лучше! Скалкой бы тебя по горбу. И чего я за такого замуж выходила? Золото какое подобрала!..

Дочка с зятем приехали в отпуск ровно через год, в такую же пору: опять колхоз сеял, было весеннее время подсыхающей земли, первых зеленых листочков на деревьях, и голубое небо лежало на лугах веселыми осколками — отражалось в лужах и озерцах.

При такой дневной красоте особенно ярко и празднично смотрелся темно-вишневый «Москвич», поставленный Виталием на лужайке, невдалеке от колодца, — Степан, подгоняя Орлика, издали его приметил, еще с бугра, версты за две. Что молодые нагрянули в гости на собственной машине — он узнал на аэродроме, где руководил погрузкой химикатов на двукрылые «кукурузники» сельхозавиации, с которых эти удобрения распылялись по полям трех колхозов. Для временного аэродрома — чтоб было где самолетам разбегаться и чтоб машины сюда могли подъезжать — нашли ровную, с устойчивой в ненастье поверхностью площадку на краю леса, между Тарасовкой и Прогалином, и Степан был приставлен сюда за главного — смотрителем, учетчиком и сторожем. «С чрезвычайными полномочиями», — как, посмеиваясь, определил Виктор Тимофеевич Ноздрин. Он-то и сказал Степану, что у того в доме гости, и согласился побыть на аэродроме, на заправке самолетов «химией» часа полтора-два, пока Степан смотается повидаться.

Степан — как с мельницы — был обсыпан белым мучнистым порошком, от которого зудела кожа, слезились глаза. Девки и бабы, что загружали «кукурузники» удобрениями, работали в защитных очках, туго обвязывали лицо, щеки косынками, платками, в несколько раз сложенной марлей, но Степан презирал это — защищать рот и ноздри от едкого химического воздействия. Ну вдохнул лишку, ну запершило — иль не прочихаешься?! Он отважно нырял в густую селитровую завесу, покрикивал на женщин и, выскакивая оттуда, отплевывался, поправлял сползавшую на переносицу старую форменную фуражку с золотистой эмблемой ГВФ. Фуражку подарил самый молодой летчик по имени Эдик. «Носи, батя, — сказал он, — ты теперь наш наземный командир, а как же комсоставу без фуражки? Авиация расхлябанности не терпит!»

В этой фуражке, белый, словно мельник, он и предстал перед Виталием и Тоней; и дочь, изогнувшись мягким тяжелым телом, чтоб не запачкаться, поцеловала его в щеку, а зять, затянутый в синий спортивный костюм с красным окаймлением, крепко пожал ему руку — с веселыми словами при этом:

— Пешком на самолете — так?

— А вы, гля, на фактических колесах, — в тон ему, радостно, отозвался Степан. — Министры, кипит-т ваше молоко!

Остановились молодые, как всегда, в Тарасовке, у матери Виталия, и лишь переночевали — сразу же сюда, в Прогалино.

— Мы там, а каждый день — сели и в минуту у вас. Своя машина! Не пехом, не просить кого-то, — возбужденно говорила Тоня. — Своя и вон какая…

Виталий, деланно позевывая, тоже нет-нет да бросал взгляды в окно на темно-вишневую красавицу, и сердцем чувствовалось, был не за столом — там, возле нее. Третий день всего, как куплена — самое начало автомобильного медового месяца в его жизни. Долго ждал — дождался!

И когда были рассмотрены привезенные подарки (Степан получил рубашку и легкие, плетеные, как лапти, сандалии из заграничного кожзаменителя на пробковой подошве), когда посидели-поговорили — Виталий ушел к «Москвичу». Степану тоже, хоть вопросов у него было много, послушал бы он Тоню, как живут африканцы в Африке, требовалось возвращаться на рабочий пост. В воздухе висел отдаленный, по-комариному тонкий и надсадный гул летающих «кукурузников» — они звали его к себе, да и Виктор Тимофеевич, поди, там, на летном поле, затомился на чужой должности — у него своих агрономических дел по горло… Степан, улучив момент, незаметно от Марии сунул недопитую бутылочку под пиджак, выбрался из-за стола.

На улице, с удовольствием вдохнув в легкие влажноватого весеннего воздуха, особенно ощутимого после избяного сидения, он направился к Виталию, драившему лакированные бока «Москвича» сухой ветошью.

— До дыр не протрешь?

— Автомобиль любит чистоту.

— Эт не спорю. Закурим?

— Я бросил.

— Курить-то? На машину, знать, Виталий, экономил?

— Сразу, однако, подозрение в скупости, жадности…

— Какое подозренье! Курить — здоровью вредить. Молодец.

— Если сознаете, надо тоже бросать…

— Курить-то?

— Курить, курить…

— Эт правильно. Как в газете.

— Вот и бросайте.

— Дело полезное. Обсудим…

Виталий неутомимо водил тряпкой по эмалевой поверхности «Москвича», и его длинные худые руки взлетали, как мельничные крылья, на стекле и металле тускловато, будто из глубины, отраженно возникало его лицо — остроскулое, с твердо сомкнутыми, неохотно раскрывающимися губами, с коротким, на бочок чубчиком и косо подбритыми бачками. Степан разговаривал почти бездумно, потому что мысли крутились вокруг главного, о чем он, робея, никак не осмеливался спросить: привез иль нет зять семечко от баобаба? До сегодняшней неожиданной встречи он почти не вспоминал о своем заказе Виталию: тот уехал, время текло, дни складывались в недели, месяцы — надо было жить теми делами, без которых не обойтись. А чего навыдумывал… так это, как говорится, на здоровье, это, пожалуйста, думай дальше, голова не казенная, своя, за это денег с тебя не возьмут!

Но вот — ждать не ждали — Виталий объявился из тех самых африканских краев. И как же не спросить: не забыл ли, привез?! Поначалу простое любопытство возгоралось, а дал лишь волю ему — больше-глубже, и что потаенно внутри держалось — наружу полезло. А все-таки держалось, оказывается. Была в этом потаенном своя сила. Толчка, наверное, ждала… И всплыло тут же, к месту, как на неделе заезжал он в тарасовский магазин, в дверях повстречался с учителем Сливицким, поздоровался, а тот, хрыч старый, губ не разжал и, будто гусак — мимо, голову вскинув, только что не зашипел…