Эрнст Сафонов - Избранное

Было все ж отрадно на душе — оттого, что состоялось знакомство с таким вот, не как все, человеком…

А потом, через неделю — осенние дни продолжали быть пригожими, ясными, без дождей, — учитель Сливицкий прикатил в Прогалино.

Степан как раз, отзавтракав, выходил из дома — и на тебе: к калитке подъезжает велосипедист в белой распахнутой куртке, таком же белом пиджаке под ней, белом картузе и кожаных перчатках. Он, Евстигней Евгеньевич Сливицкий!

Ух ты, поповский сын! Степан с испугу отпрянул, посунулся было обратно в дверь, да учитель уже зацепил его глазами, вежливо в свой велосипедный звоночек звякнул, картуз, здороваясь, приподнял: никуда не денешься… И Степан, изобразив на лице великую радость и неутешную скорбь, все вместе, закричал, сбегая с крылечка:

— Это кто ж?! Евстигней Генич! Ой, ай! И в какой день, едрит твою… Не наплачешься. Убит я, Евстигней Генич, зарезан тупым ножом!

— Что такое, Степан Иваныч, что случилось? — изумленно, оробев даже, спросил учитель.

И, размахивая своей рукой перед носом Евстигнея Евгеньича, Степан с жаром, со слезой стал рассказывать, как вчера вечером, когда он сам был в отъезде, а Мария дежурила на ферме, в палисадник ворвались соседские свиньи, каждая на десять пудов весу, разбойно подкопали они лимонное дерево, и мало того — сгрызли начисто его корень… Вот такая непоправимая беда: хоть соседа вместе с его свиньями к стенке ставь, хоть сам стреляйся!

Ухватив учителя за белый рукав, Степан сгоряча потащил его в палисадник. Нужной, удобной для подтверждения случившегося ямки, как на грех, не попадалось, земля всюду была слежавшаяся, сухая, — Степан, в момент облившись потом, кидался от одного места к другому, суетился, что-то кричал, доказывал, но учитель, не промолвив ни слова, пошел к своему велосипеду и, не прощаясь, покатил прочь.

Степан, спрятавшись за сараем, видел, как на выезде из Прогалина учитель остановился для разговора с Тимохой Ноздриным, о чем-то долго оба говорили, и Тимоха Кила, поглядывая в сторону его, Степановой, избы, вдруг стал смеяться, хватаясь за живот, приседая, так ему, черту старому, весело было. А другой, непьющий, некурящий, выряженный в белое, при черных перчатках, что собрался, видать, еще сто лет жить… этот все руками разводил… Спелись!

Степан, прижавшись щекой к прохладной стенке сарая, унимал слезы, вдруг выбрызнувшие из глаз; подумал про Тимоху Килу: «Нет человека ненадежнее, чем он, — дорого не возьмет, с головой выдаст…»

Утерся, сплюнул, пробормотал: «Пущай», — а больно было.

Когда утром провожали молодых из своего дома в город, а в общем-то, в Африку, так как Виталий и Тоня улетали к неграм через два дня, Степан оставался задумчивым, и стоило ему сказать слово-другое зятю — что-то заискивающее пробивалось в его голосе. Но Виталий, кажется, этого не замечал — лицо у него было кислое, обиженное на весь белый свет: мучился желудком. То и дело бегал во двор, подолгу находился там, а возвращаясь, страдальчески-зло говорил:

— Это с блинов.

В другой раз:

— Зачем я сало ел? От этой дряни, от сала…

Снова:

— Нет, грибы. Разве можно было — такие грибы?! Идиот я.

У Марии от этих слов щеки бледнели, губы тряслись: вот как, выходит, зятька милого накормила-напотчевала… И Тоня сердито глазами зыркала, разок-другой прикрикнула даже.

— Куда, маманя, ты ему простоквашу предлагаешь… совсем чтоб, да? Чай завари крепкий. Ой, да не так. По-людски надо. Дай я сама!

Когда Виталий в очередной раз метнулся из двери, Тоня заплакала:

— Еще в Африку отменят нам. За что такое, объясните…

Степан предложил Виталию выпить граммов по сто-полтораста — для спиртовой промывки всех внутренних путей, но зять, отказываясь, лишь вяло махнул рукой; и сидел на лавке сычом, прижав локти к животу, поглядывая в окно: должен был подъехать на газике Витюня Ноздрин, обещал подбросить до Тарасовки.

Но мало-помалу Виталий отошел, оживел, и лишь только спало напряжение с его лица — всем тоже стало легче. Возобновился разговор. Тоня, тоже повеселев, принялась рассказывать, какие за границей условия будут им созданы и про всякое прочее в этом духе. Про природу сказала, про животный мир. Виталий, усмехнувшись, тут же заметил, что всяких там птиц и зверей, пальмы да лианы — их можно посмотреть в натуре в Московском зоопарке и летом, во время отпуска, в любом известном ботаническом саду, а специалистов, отрывая от основных занятий на родине, посылают за рубеж не природой любоваться: все равно там лучше наших берез не увидишь. Просто надо сознавать свою ответственность, доверие, что тебе оказано… Как, впрочем, везде. Вот его, например, посылают, а другого инженера, как ни хотел тот поехать, как ни рвался, не утвердили. Тот, может, больше любитель природы, он не спорит, но но деловым качествам — тут уж извини-подвинься!..

— У нас тоже по путевкам ездили на пароходе в Италию прошлым годом, — вспомнил Степан. — Полина Сороковкина, доярка, ишо завхоз Данилыч, Куприянов, и два передовых комбайнера, Витухин, Герой Труда, Золотую Звезду имеет, да Колька Кошечкин…

— По путевкам — это другое, это пожалуйста, — отозвался, зевая, Виталий. — Такое время сейчас — свободная продажа туристических путевок.

— Ну да, пожалуйста! — весело засмеялась Тоня. — Это кого колхоз послал? А папаньку нашего — пошлют его? Как, папаня, поехал бы в Италию? Попросись! Не теряйся!

— А что смеешьси? — вдруг резко оборвала дочь Мария и ниже нагнулась над кухонным столом, за которым перетирала ложки и вилки. — Твой отец чем хуже других? Руку на войне оставил, орденом там награжден, чужой хлеб не ест, всегда свой, заработанный… Чего смеяться?

Видя, как Тоня вспыхнула, глаза у нее жалко и потерянно забегали, Степан быстро, легким голосом сказал:

— О чем вы, бабы! Мне иностранную заграницу война вдоволь показала. Там домов каменных много, а так люди живут… на тех же ногах! Шляпы снимали: «Здрасьте!»

— А ты что, маманя, — оскорбленно произнесла Тоня, — сама же его ругаешь — в рюмку смотрит…

— Ладно, — вздохнула Мария, — Пьет — ругаю. Все-таки позавтракаем?.. Не знаю, правду, чего можно, чего нельзя. Самое легонькое, самое простенькое, а, Виталий? Вишь, уморила я тебя, зятька любимого…

— Мы в Тарасовке покушаем, — неуверенно сказала Тоня.

— У сватьи — эт не возражаем, а у нас тож надо, — пошел в поддержку жены Степан. — Это ж никак невероятно — от пустого стола уезжать. Да вы што — некрещеные, уже по-африкански настроены? Там, в Африке, поди, с лимонов завтрак начинают, а мы тож найдем с чего!..

Тут под окном затарахтел автомобильный мотор — Виктор Тимофеевич подъехал, вошел в избу, поздоровался, подсел к столу, и уж само собой все диктовалось: расстанную бутылочку на стол, стаканчики, тарелки с закуской.

— Вот, Виктор Тимофеевич, — вскричал Степан, когда по первой выпили, — вот, кипит-т твое молоко, извиняюсь, конешно… не обойдется, как видишь, Африка без нашего Виталия Григорьевича, пропадет, потому зовут!

— Ну, — рассеянно промычал агроном, прожевывая кусок яичницы.

Минутную тишину остро резанул раздраженный голос Виталия:

— Это что, опять своего рода провокация — насмехаться надо мной?

— Да разви… да ты што, Виталий? — испугался Степан.

— Шутка ж, юмор, — обронил Витюня Ноздрин, ковыряясь вилкой в тарелке. Почесал за ухом, взглянул на Виталия с любопытством: — Нервишки, что ль? Пошутил старый…

— Пошутил! Пошутил старый, — убито подхватил Степан. — Я чего? Не всякого пошлют!

Мария, лицо которой полыхало красным, утайкой, чтоб лишь Степан увидел, крутанула пальцем у виска, губы в досаде поджала: ну и дурак ты, муженек, ой и дурак! Опять из-за поганого языка твоего позор, канитель… Провалиться б!

— Насмехаться не наука, — так же раздраженно, раздувая крылья сухого носа, сказал Виталий. — Каждый может и, между прочим, над каждым можно. Или вы, Степан Иваныч, не боитесь за себя? Не боитесь ответного шага со стороны того, над кем сами не в первый раз насмехаетесь?

— Брось, — недовольно пробурчал Витюня Ноздрин, — на ком ищешь? Я свидетель — тут без умысла…

— Не знаешь, — обрезал его Виталий. — Но я молчу. Прошу меня извинить.

— Виталий, зятек, — молил Степан, — вот те крест… завсегда с уважением, дети вы, а мы родители… зачем обижаться?

— Он уже не обижается, он молчит, — сказал Витюня, покосившись туда, где за ситцевой занавеской хлюпала носом Тоня, что-то плачуще шептала матери, а та ее уговаривала. — Давай дербулызнем по чарочке, за мировую, чтоб в дорогу — с легкой душой. Народ мы весь издерганный, спрашивают с нас, отвечаем… чего за столом-то дергаться?!

— Истинно так, Виктор Тимофеевич, — поддакивал Степан. — Бабы, где вы там! Сюда!

Витюня, хмуроватый, как всегда, видом невыспавшийся, был в мятом пиджаке и порыжелых сапогах; ерошил ладонью редкие, слипшиеся косичками волосы и, чтоб, наверное, разрядить обстановку, стал рассказывать анекдоты. Степан половины из услышанного, из всяких там намеков и недосказок не понимал, да и настроение не то было — анекдотами забавляться. «Ах, черт, — думал он, — зараза подколодная, что за прелюдия, в самом деле? Это ж никакого слова не скажи, это ж никак не угодишь, пальцем в нужную точку не попадешь… Где уж тут о чем-то просить!..»