Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Она дернула вожжи.
Мерин резво взял с места…
Юлия уже знала, что Павлу Кордину пришлось оставить Московское высшее техническое училище и перебраться во Львов, в Школу Политехничну. Старик Кордин и сам был когда-то выпущен из этой школы, там теперь профессорствовали его однокашники. Старику хотелось, чтобы Павел поучился сооружать стальные конструкции у профессора Вонторека. Так, по крайней мере, он объяснял переезд сына за границу.
Но Юлия понимала все это по-своему; перевод в Лемберг говорил сам за себя — революционер удалился от надзора. Стало быть, было над чем надзирать, если пришлось уехать за границу.
Теперь он прибыл на вакации.
Берг вернулся с завода к вечеру. С ним приехали какие-то незнакомые господа. Возле дома стояли чужие экипажи. Отец был озабочен, господа насуплены. Они о чем-то говорили в кабинете. Потом уехали.
— Я псе знаю, — сказала Бергу Юлия.
— Да, — сказал Берг, — это ужасно.
Юлия ждала иного: она хотела, чтобы отец непременно спросил — откуда она знает о несчастье и тогда она победно посмотрит на отца и ни за что не выдаст сына управляющего.
— Я все знаю, — повторила Юлия, настойчиво дожидаясь вопроса. Но Берг посмотрел ей в глаза печально:
— На заводе волнения… Завтра его будут хоронить… Это может обернуться демонстрацией… Они предлагают полицию… Я отказал…
Юлия немедленно сдвинула брови:
— Литейный двор нуждается в перестройке!
— Да, да, — кивнул Берг, и она снова удивилась — почему он не спрашивает, кто ей это сказал?..
Утром она положила себе непременно попасть на похороны несчастного мастерового. Это был первый случай, позволяющий увидеть то, о чем она слышала с детства: демонстрацию, стачку, может быть, даже стрельбу, может быть, даже баррикады, как в Москве пятого года.
Она оделась в Анютино платье, вспомнила, как посмотрел на нее вчера Павел Кордин, повязалась платочком и направилась пешком. Две версты до домика управляющего она прошла легко и только здесь почувствовала досаду— неужели нет другой дороги? А впрочем, она пройдет мимо, ей вовсе не следует останавливаться.
Павел Кордин вышел ей навстречу, как будто ждал:
— Юлия Семеновна, вам очень к лицу этот маскарад…
За домиком переминались оседланные лошади.
Юлия вспыхнула:
— Я полагаю, вас это не должно касаться!
И тотчас о лошадях:
— Что это? Жандармы?
— Юлия Семеновна, это не жандармы… Это…
— Нет, жандармы! — закричала Юлия.
Гнев ее был велик. Сейчас все решится! Сейчас она покажет этому революционеру! Сейчас она — камнем, палкой, револьвером, который выхватит из жандармской руки, шашкой, которую вытащит из ножен, будет драться насмерть! А потом Сибирь! Пусть! Пусть как с Марусей Спиридоновой! Но прежде она постоит за себя! И пусть этот странный революционер увидит…
Она рванулась к домику.
Небольшой молоденький офицерик в белом кителе с шашкой через плечо возник перед нею:
— Куда торопишься, милашка?
Он спросил дружелюбно, даже как-то лениво.
— Потрудитесь убраться отсюда! — закричала Юлия.
Павел Кордин немедленно оказался рядом:
— Сударь, это дочь действительного статского советника господина Берга…
Но было уже поздно. Офицерик успел ласково потрепать ее по щеке и уже изумленно пялился, приложив ладонь к следу звонкой молниеносной пощечины.
— Юлия Семеновна, — опешил Павел Кордин, — никто не войдет на завод без разрешения господина советника…
— Они и с его разрешения не войдут!
Офицер отнял руку от щеки. Щека горела.
— Вы присутствовали, — сказал он Павлу Кордину, — при нанесении оскорбления действием при исполнении служебных обязанностей…
— Я надеюсь, это была шутка, — дружелюбно перебил Павел Кордин.
— Шутка?! Вы в своем уме?
— А вы? — спросил Павел Кордин, глядя на него по-журавлиному. — Вы желаете протокол? Извольте… Ваш послужной список украсится этой пощечиной навсегда… Это доставит немало веселых минут вашим коллегам…
Неожиданно Юлия рассмеялась с облегчением. Офицер резко шагнул в сад и вдруг обернулся:
— Я найду способ посчитаться…
— Как с Марусей Спиридоновой?! — выкрикнула Юлия.
— Я не знаю, кто такая эта Маруся, — мрачно сказал офицер, — но вы пожалеете… Честь имею…
И пошел к лошадям.
Всадники поскакали в степь.
— Ну, вот, вы уже и революционерка, — улыбнулся Павел Кордин, — право же, вы не соразмерили своего гнева…
— Как он смеет не знать, кто такая Маруся Спиридонова!
— Это — исправник, Юлия Семеновна. В Зеленом Гае — самосуд. Убили крестьянина.
Она подняла голову, посмотрела в лицо, глаза сына укрепляющего были не совсем серые, скорее темно-голубые. Юлия отвернулась.
— Кто?
— Крестьяне.
— За что?
— Передел земли… Это случается нередко…
— И они поехали вешать?
— Во всяком случае — наводить порядок.
Юлия остывала:
— Павел Михайлович, скажите прямо: отец звал их?
— Нет, конечно…
— Дайте мне воды…
— А хотите — мокко?
Павел Кордин занимался в беседке, которую соорудил сам: четыре столба с крышею. Там у него находился стол, вкопанный в землю. На столе с краю стояла спиртовка, медный ковшик с широким дном и маленькая кофейная мельница с изогнутой бронзовой рукояткой.
Юлия присела на табурет. Павел Кордин взял мельницу, выдвинул, как из шкатулки, ящичек. Она почувствовала запах свеженамолотого хорошего кофе.
— Вы собирались пить свою мокку с этим исправником?
Павел Кордин осторожно выбирал из ящичка серебряной ложкой темный крупный порошок, перенося в медный ковшик.
— Как же это согласовать с вашими революционными убеждениями?
Павел Кордин налил в ковшик воды из графина:
— Я не знаю, что вам известно о моих убеждениях, но весьма польщен, что они вас занимают… Юлия Семеновна, не нужно вам, право, на эти похороны…
— Но я хочу видеть это!
Павел Кордин помешивал в медном ковшике:
— Если уж вы так настаиваете — окажите мне честь, прихватите и меня…
Он чиркнул спичку, зажег спиртовку, поставил на невидимое пламя ковшик.
На струганых досках стола развернут был замысловатый чертеж, прижатый с краев книгами, чтоб не свернулся. Книги были тяжелые, кожаные, с золотым тиснением. И странно рядом с ними выглядели раскрытые брошюрки, напечатанные на скверной бумаге. «Это, наверно, и есть нелегальщина», — подумала Юлия и потянулась глазом (что было неприлично) разобрать хоть строчку. «Эмульсия, употребляемая на этих станах, содержит…» Нет, это слишком скучно для нелегальщины. Да и не стал бы он при исправнике. Она удивилась, что уже несколько раз называла про себя сына управляющего «он».
А он колдовал над спиртовкой, помешивая в медном ковшике. Она не думала, что готовить кофе так сложно.
— Вы — алхимик? — примирительно спросила Юлия.
Павел Кордин приложил палец к губам:
— Это моя тайна. Как вы догадались?
Неожиданно она улыбнулась (уголки губ поплыли кверху, приподнимая твердые щеки):
— Почему я все время сержусь на вас?
— Я думал, из-за Ухвата, — сказал Павел Кордин, — я опередил его в науках, вам трудно признать это…
