Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Я понимаю тебя, — сказал он Павлу Кордину, — ты принимаешь земельную программу этой скотины из конспиративных соображений. Сейчас все бросились лизать полицейские сапоги. Все читают бессмысленные стишки, все бегут к Толстому хлебать пустые щи. Все заметались. Струве, как козел, отпрыгнул от марксизма. Плеханов полез в ренегаты. Революцию продали и предали! Я тебя понимаю! Нужно быть осторожным. Отсюда Твоя мнимая солидарность с этим душегубом!

— Ты меня не понял, — сказал Павел Кордин, — я пытаюсь изучать крестьянский вопрос… Я полагаю, что община…

— На кой ляд тебе эта община?! — загремел Бушин. — Их надо стрелять! Вешать на фонарях! Как они стреляют и вешают народ!

Бушин притащил к нему на Басманную тяжелый саквояж.

— Что это? — спросил Павел Кордин.

Вместо ответа Бушин раскрыл саквояж надвое. Оттуда холодным черным блеском дали о себе знать наганы и браунинги.

— Закрой, — сказал Павел Кордин.

— Боишься?

— Я не боюсь. Я не знаю, что с этим делать.

— Один можешь взять себе. А остальные — спрячь. Они скоро понадобятся. Вот пароль, — сказал Бушин и, вынув желтый рубль девяносто восьмого года, разорвал его пополам.

Павел Кордин не взял из бушинского саквояжа ничего. Саквояж стоял под кроватью.

— Что там? — спросила хозяйка, убиравшая его комнату.

— Инструменты, приборы, — ответил Павел Кордин, удивившись своей находчивости.

— Тяжеленькие…

Павел Кордин не подумал, что хозяйка могла открыть саквояж, да она и не открывала.

Саквояж забрал молоденький — почти отрок — мастеровой. Он предъявил половину желтого рубля. Другая половина была у Павла Кордина. Разрыв приходился как раз через желтого двуглавого орла. Это был пароль, придуманный Бушиным. Они сложили рубль — разорванный двуглавый орел совпал.

Саквояж, унесенный белобрысым мастеровым, понадобился для отчаянного геройского дела: на Мясницкой была экспроприация. Белобрысый мастеровой служил на почтамте слесарем, он следил за каретами, возившими деньги. В перестрелке был убит охранник. Полиция схватила пятерых, в том числе Бушина. Подробности дела почему-то стали известны сразу. Говорили, будто Бушин сорвал с городового шнурок и закричал: «Придет время, мы вас всех повесим на этих шнурках!» Это было похоже на Бушина. Он был герой. Через три дня он бежал. Начались обыски. Вадима Бушина искали у всех, с кем он знался. Заодно искали оружие.

Не искали только у Павла Кордина. Он ждал обыска. Но шли дни, полиция будто нарочито не появлялась. Она не появлялась день за днем, ночь за ночью. Он ждал, а полиция не шла. Это угнетало Павла Кордина. Он не понимал причины. Он хотел обыска. Он хотел, чтобы к нему пришли и ушли, ничего не найдя. И он с облегчением рассмеется им вслед. Ему необходимо было это облегчение. Он чувствовал, что, если у него не будет обыска — жизнь превратится в кошмар. Может быть, явиться в околоток и устроить скандал? Почему у всех — обыски, а его обходят?

В аудитории Павел Кордин увидел на доске рисунок: священник, перечеркнутый крест-накрест беспощадно раскрошенным мелом.

Павел Кордин вздрогнул: его студенческое прозвище было Поп. Может быть, из-за первой буквы имени, может быть, из-за склонности увещевать в спорах, выслушивать и другую сторону. На доске был изображен призыв к бойкоту. Павла Кордина перечеркнули. Справа и слева от него на лавке пустовали места.

Павел Кордин ждал обыска как спасения. И когда хозяйка сказала ему вечером: «К вам пришли», — он обрадовался и даже засмеялся от долгожданного облегчения.

Но это была не полиция. Это пришли студенты Рыбин и Удальцов и — незнакомая курсистка. Она была в сизоватой беличьей шапочке, сдвинутой ко лбу. Волосы ее, стянутые на затылке в крендель, искрились желтизною десятилинейной керосиновой лампы. Руки она держала в сизоватой беличьей муфте.

— Мы пришли вас судить, — надменно сказала она, округлив гневом синие глаза.

— Судите, — облегченно вздохнул Павел Кордин.

Они стояли — все четверо — посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

Павел Кордин испытывал странное чувство удовлетворения и даже благодарности — как будто они пришли объявить о прекращении бойкота. Курсистка (а почему он решил, что она — курсистка?) была небольшая, тесно помещающаяся в синем пальто все с теми же беличьим воротничком и оторочкой по длинному подолу. Удальцов был землист лицом с черными узкими бровями на тяжелых надбровьях. Такие лица Павел Кордин встречал на юге, на заводе. Ему почему-то казалось, что Удальцов, должно быть, хорошо поет высоким громким хохлацким голосом.

Рыбин был симпатичен Павлу Кордину с первого дня. Он был мягок даже на вид — с мягким детским лицом, на котором кудрявилась золотая бородка. Павел Кордин радовался приходу Рыбина.

— Судите, — дружелюбно сказал Павел Кордин. — Правда, я ждал не вас, а полицию… У меня даже была мысль наскандалить в околотке: почему они обходят меня с обыском?

— Довольно паясничать, — выдержала взгляд курсистка, — нам все известно!

— В таком случае скажите и мне…

— У вас хранилось оружие, использованное в деле, — тихо и грозно сказал Удальцов.

Павел Кордин вспыхнул.

В сознании ясно вырисовался ответ на все его мучительные недоумения! То, что у него был саквояж, известно! Значит, известно, что он знался с Бушиным! Тогда почему у него не искали Бушина? Вместо полиции пришли свои! Пришли судить. Судить за провал дела, в котором Павел Кордин не участвовал, потому что Бушин запретил.

Павел Кордин резко шагнул к Удальцову, едва не коснувшись грудью его черного пальто:

— Я говорил вам об этом?! Кто вам сказал?!

Удальцов отступил:

— Неважно.

— Нет! — снова шагнул Павел Кордин. — Это важно! Кто вам сказал?

— Вопрос, достойный агента охранки, — язвительно вставила курсистка.

— Мадемуазель, — обернулся к ней Павел Кордин, — ваша решительность обогнала разум… Если было, что обгонять… Рыбин! Я только сейчас все понял! Бушин…

— Не смейте произносить его святое имя, грязный предатель!

— Да замолчите вы! Рыбин! Об этом знали только Бушин и парень, которого он прислал! Больше никто! Идиоты! Да вы хоть понимаете, что за мной теперь следят? Сейчас вас переловят как цыплят! Если пощупают вашу муфту — вам каторга!

— И пусть! — закричала курсистка. — Но прежде чем я пойду на каторгу, я убью вас и еще какого-нибудь филера.

Рыбин присел. Он был испуган:

— Почему ты думаешь, что нас схватят?

— Потому, что Бушин сделал из меня провокатора! Я только сейчас это понял! Бежал? Странно он бежал! Из полицейской кареты! Кто вам сказал про оружие?

— Неважно, — сквозь зубы проговорил Удальцов.

— Нет! Важно! Если вам сказал Бушин — это еще туда-сюда… Но если кто-нибудь другой, оставшийся на с победе, я вас поздравляю! Кто вам сказал?

— Неважно. Я не предаю.