Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
«Не переехать», — вспомнил Иванов шофера и спустился к ручью. Наспех брошенное бревно, должно быть, остаток быка, лежало поперек небыстрой воды. Иванов, отведя руку, перешел воду, которую можно было перепрыгнуть, и поднялся вверх на бугор. Ничего! Будет мост! Все будет!
Там, за бугром, кучкой сбились избы — штук сорок и легкий ветерок доносил запахи горелой соломы, навоза печной гари. Явственно полаивали собаки.
Иванов остановился, достал сигареты, закурил и присел на валун.
Колесный скрип насторожил его, он поднялся и увидел в лунном свете небольшую темную конягу, тащившую бричку вдоль обрыва.
Бричкой правила баба в платке, в ватнике, сидела она боком, свесив за колесом тяжелые непомерные сапоги.
— Здравствуйте, — сказал Иванов, — где здесь школа?
Баба дернула вожжу, коняга остановилась, понурясь.
— Школа? Вон она — школа… — Баба лениво протянула кнутовищем вперед, коняга шевельнула ухом, тронулась, но баба придержала веревочную вожжу.
Другая баба, незаметно лежавшая в бричке, поднялась на локте. Она была тоже в платке и ватнике. В лунном свете блеснули круглые коробки, уложенные в сено.
— Кино везете? — спросил Иванов.
— Садитесь…
Другая баба поднялась, скинула ноги в таких же сапогах. Иванов обошел бричку, сообразив, что садиться нужно с той стороны.
Ехали молча, бабы изредка перехихикивались без слов. Перед самой школой главная спросила.
— Вы из районо?
— Нет…
Бричка остановилась возле крепкой черной избы. Главная тихо сказала:
— Сходи, кликни…
Другая легко соскочила с брички, подошла к освещенному окну — узкому и высокому, постучала пальцами в стекло.
Открылась дверь, и в слабом свете ее Иванов увидел небольшого парня, явно городского по нескладной сутулости.
— Иван Яковлевич! — весело объявила стучавшая. — Представитель…
Иванов слез с брички, подошел:
— Извините… Мне сказали в районе, что я могу обратиться к вам… Ждать новоселов… Я — корреспондент…
— Разумеется, — ответил парень неспокойным высоким голосом и протянул мягкую несильную руку, — очень приятно… Мы ждем, ждем! К нам восемнадцать человек приедут!
И к бабам:
— Кинокартину привезли, девушки?
— «Светлый путь», — откликнулась главная.
— Прекрасно! Входите! Входите, пожалуйста… Теперь все оживет! Из Москвы и Ленинграда!
Иван Яковлевич засуетился — должно быть, гости не жаловали его.
Иванов сказал бабам «спасибо», шагнул в скрипучие сени, наклонился в невысокой двери и ступил в досчатую комнату, похожую на чулан, но побольше размерами. Три старых гнутых венских стула бросились в глаза сразу, потому что были освещены керосиновой лампой, стоявшей на жидконогом столе.
— Картину привезли — это хорошо, — суетился Иван Яковлевич.
Иванов мигом рассмотрел его в неярком свете. Был он вихраст, мелколиц, большеглаз. Иванов поставил на стул саквояжик:
— Извините…
— Что вы! Что вы! Мне очень приятно… Вас девушки привезли?
— Нет. Я на грузовике…
— А! Да-да! Тут две дороги. Вдоль Гремучей — проселок, а с той стороны — тракт…
«Ручеек, называется Гремучая», — подумал Иванов и сказал:
— Я, наверно, по тракту… Потом шел через какое-то длинное пустое село…
— А! Да-да! Это — пустое село… Там никто не живет, — проговорил Иван Яковлевич и вдруг, будто спохватившись, посмотрел в глаза Иванова, как показалось, настороженно. Иванов отвел глаза:
— И — давно?
— Да-да! — забеспокоился Иван Яковлевич. — Очень давно… Это было кулацкое село… Там жили одни кулаки… Что же мы стоим? Вы, наверно, хотите чаю? У меня есть керогаз!
Иванов был голоден. В райсельпо ему продали две банки говяжьей тушенки и небольшой кирпичик хлеба. Банки мазались густым солидолом, он их долго обтирал соломой и завернул в районную газету, чтоб не пачкать вещи.
— Вот, — сказал Иванов, раскрыв саквояжик, — я со своими харчами…
Иван Яковлевич неожиданно рассмеялся…
— С харчами? Хорошо сказано! Я вспомнил общежитие…
— Где вы учились?
— В Московском университете!.. На филологическом!
— Ишь, куда вас занесло…
— Да-да! По распределению! Я здесь уже год. Исполняющий обязанности директора! Здесь хорошо. Колхоз… Школа небольшая, начальная. Эти девушки тоже учительницы… После училища… Аграфена Степановна ведет первый класс, а Александра Федоровна — четвертый. Детей очень мало… Пока… Здесь будет совхоз!..
Иван Яковлевич говорил, как отчитывался, вглядываясь в глаза Иванову, будто пытался понять — кто перед ним и как следует относиться к этому странному ночному визиту. Иванов отводил глаза от пугливого взгляда.
— Учительницы? А почему же они кино возят?
— Аграфена Степановна — еще киномеханик… У нас зимою кино не бывает — негде. Клуб строят, правда…
Половицы в сенях заскрипели.
— Иван Яковлевич! — позвали из сеней.
— Входите, Груня, входите! — откликнулся хозяин, как встрепенулся.
Вошла та самая баба, которая управляла бричкой. Иванов удивился перемене. Баба была в темном пальто с высокими ватными плечами и в берете. Лицо ее оказалось очень молодым, даже юным, круглым, отчего глаза были маленькими, подпертыми щеками к прямым узким бровям. В руке она держала плетеную кошелку.
Иван Яковлевич засуетился, поглядывая на гостя:
— Ну что вы, что вы, Аграфена Степановна!
— Как же, — сказала она хриповато, — поисть надо?
Иванов вмиг сообразил, что она влюблена в маленького директора, влюблена цепко, без затей, прямодушно и деловито. Он почему-то вспомнил Настю, молодую, неопытную и преданную.
— Это — Аграфена Степановна! — суетился Иван Яковлевич.
Аграфена поставила кошелку на лавку в притемненном углу и протянула дощечкой руку:
— С приездом вас!
Снова заскрипели сени, и вошла уже без спросу другая— Александра Федоровна. Она была в ватнике, только платок скинула с желтых, затянутых в пучок волос. Иванов снова удивился. Лицо ее было продолговатым, тонким, с прямым небольшим носом, с глазами, расположенными подальше от переносицы. Оно было чопорно-строгим, к таким лицам ватники не идут.
— Достала, — сказала она и протянула Аграфене мутную водочную бутылку.
Иванов узнал самогон.
Не здороваясь, не прощаясь, Александра Федоровна вышла, и ленивый стук закрываемой выходной двери вверг Иванова в уныние. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она вернулась. Он готов был ждать сколько понадобится — лишь бы она пришла.
Черт возьми, приехал на целину. Но то, что он напишет, вовсе не требует поездки, а то, что он видит, не лезет в его писания никаким, боком…
Иван Яковлевич выпил самогон торопливо, будто боялся — не дадут. Иванов понял, что парень закладывает, и, возможно, каждый день.
Аграфена тоже выпила, поставила стакан, сжала тонкие губы, аккуратно вытерев их указательным пальцем.
— Много пьют здесь? — спросил Иванов.
— Пьют! — просветлел глазами Иван Яковлевич и опять насторожился. Иванов уже привык к этой пугливой суетливости своего хозяина.
Самогон сотворил странное дело с директором: парень вдруг напрягся, улыбнулся, как будто осмелел, но не нахальной пьяной смелостью, а сделавшись другим человеком, не похожим на самого себя.
— Забываешь,
