Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
— Ну, вот, ребята, я вас всех околпачил!
Колпаки звенят протяжно, торжественно, стакан сроду так не зазвенит. Отец придвигает колбасу поближе к Зубаркину и говорит:
— Леонардо, навинчивай!
Шутник отец: ведь это ученый был такой — Леонардо да Винчи. Отец говорит, чтобы было похоже и смешно. Словами он играет при каждом удобном случае. Однажды гости собрались, мать в комнату вошла, отец вскочил и объявил:
— Матрона лен дре, р-роман те ля пасе!
Можно подумать, что какую-то заграничную герцогиню объявил, а если с украинского перевести эти слова, то получится, что Матрена лен дерет, а Роман теленка пасет. Мать тогда сильно рассердилась, она все на родителей обижается, что ее так назвали. А бабушка Мария Сергеевна объясняет, что никто не знал, что моя мать городской станет, а у них в казачьей станице имя Матрена было самое модное. Мать даже хотела переименоваться, но оказалось — хлопотно, так она Матреной и осталась, но всем говорит, что Мария Ивановна.
Отец чокается пивом с дядей Петей:
— За твою карьеру, Петрум-перетрум! С сегодняшнего дня ты встаешь на причал. Сороковой год — дата круглая, легко будет считать…
Зубаркин зашторил окно и чем-то побрякивает в темноте. Я знаю: сейчас он будет показывать кино. Он давно уже отремонтировал киноаппарат, но все не выдает заказ, говорит, что не готово, а мастера чуть не каждый день кино смотрят. Лента у Зубаркина всего одна: третья часть картины «Гаврош», я смотрел уже раз пять.
Вот Зубаркин навел на белое полотно резкость, но изображение вышло вверх ногами, перевернул пленку — картина пошла наоборот: то, что должно быть в конце, идет вначале.
— Сапожник! — кричат мастера.— На мыло!
— Я вам что, киномеханик? — оправдывается Леня. Но вот картина пошла правильно. Все притихли.
Вспыхивает свет. Отец допивает пиво. Я спрашиваю:
— Папа, это правда было или выдумано?
— Что? — спрашивает он.— Выдумано? Нет, Коля, не выдумано. Я в твои годы вроде того Гавроша в рваном ходил. А тебе пора домой, поди, почитай учебники…
Дались ему учебники! Перешел я в пятый класс, говорят, что там заниматься будет труднее. Сейчас лето, до начала занятий далеко, успею еще начитаться. Отцу самому учиться не пришлось, так он мечтает, что я получу образование, не хочет, чтобы я тоже часовщиком был. Они с матерью все спорят, кем я буду, пытаются выяснить, какие у меня наклонности. Приглашали знакомого художника Пинегина, а он листок мне дал и говорит:
— Нарисуй самолет!
Я нарисовал, он посмотрел, сказал, что это вид сбоку, и предложил нарисовать самолет в фас, то есть вид спереди, Я художнику ответил:
— Никогда самолетов спереди не видел, они всегда боком летают.
Засмеялся Пинегин и перестал приставать. Ну, я-то понял, что мой самолет ему не понравился, потому что мать с отцом огорчились. А чего огорчаться и чего допытываться — кем я быть собираюсь? Мне пока и так хорошо — никем. Ну, а чтобы не привязывались больше, я сказал, что, наверное, буду полярником.
2. ПОРОДНИТЬСЯ С ЭС-КУ-ЛАПОМ
Мы едем в Казахстан в гости. Мы породнились с эс-ку-ла-пом! Это тот самый Софрон, что жил у Прасковьевых. Он окончил медицинский институт, его направили работать в Казахстан. Перед отъездом он женился на маминой старшей сестре — тете Шуре.
Они увезли с собой и бабушку Марию Сергеевну. Дескать, молодоженам помощь нужна, я уже большой вырос, могу без бабушки обходиться. Матери очень не понравилось, что бабушку от нас увезли. Она ворчала: все, мол, для этой Шуры,— но потом успокоилась.
В последнее время Софрон часто заходил к нам. Одет он был в толстовку, которую сам сшил без машины, просто иголкой, и полосатые брюки, на ногах — тапочки. Ходил бесшумно, потому что тапочки обуты на шерстяные носки, которые ему тетя Шура связала. Я восхищался, что у Софрона тапочки блестят, а мать сказала, что в них можно заработать ревматизм. Ну и что? Софрон сам теперь врач — вылечится, а ходить в таких тапочках дешево, легко и красиво.
Родом Софрон из зауральской деревни. Родители у него от холеры померли, он мечтал стать доктором, а сам батрачил у богатого чуваша. Школу окончил только к тридцати годам и приехал в Томск, поступать в мединститут. Два раза не приняли, в третий раз приняли.
Тетя Шура хвалила Софрона, он, мол, во многом похож на Ломоносова. А мать сказала, что он ненормальный, потому что пригласил нашу семью в анатомический музей. Пришли мы, дверь открываем, а навстречу скелет протягивает руку, вроде здоровается. Это медицинские студенты блок сделали: один конец веревочки к двери привязали, другой — к костяной руке. Еще мать сказала, что брезгует, когда приходит Софрон, так как он подрабатывал по ночам в морге. Тетя Шура стала обвинять мать в непонимании научных целей. А мать назвала тетю Шуру теркой и сказала, что ей никого лучше Софрона и не найти. С неделю они не разговаривали.
У тети Шуры, действительно, все лицо в мелких ямочках. Но разве она виновата, что раньше оспу не прививали? Мать почему-то стесняется, что у нее и отца нет высшего
