Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Да… Недолго…

Они сидели на лавочке под низкорослым густым кустарником. Веранда гостиницы светилась ярко, высвечивая театрально-зеленые неподвижные листья липы. Был томливый вечер жаркого лета. Не хотелось говорить ни о движках, ни о бобовых, ни о строящейся ГЭС, ни о чем. Крупные мотыльки кружились вокруг веранды. Иногда крылья их трепыхались в лад стрекотанию движков.

38

В середину лета Иванов ждал каблуковского звонка. Ждал и стеснялся Анну. Всякий раз, когда от высокого приятеля звонили (примерно раз в году и непременно летом), Иванов ощущал непреложный факт, который вспрыгнул, как забытый мячик: дал квартиру. Неужели это будет всю жизнь? Иванов как-то сказал Анне, что запишется в кооператив, начнет копить на него деньги — надо избавиться от вечной благодарности, которая, как ему казалось, унижала его. «Зачем?» — улыбнулась Анна. Улыбалась она спокойно, не изменяя лица. Не двигались ни губы, ни глаза, ни щеки. Но все как-то теплело, набиралось участливости и дружелюбия.

— Иван, — улыбнулась Анна, — ему это было нужно.

Теперь Иванов спросил:

— Зачем?

— Не знаю. В их действиях нет логики. Забудь и не мучайся.

— Но он мне постоянно напоминает!

— Не езди к нему.

— Как это я могу к нему не ездить?

— А не можешь — не страдай. Если ты не можешь изменить условия, сноси их достойно.

Иванов не хотел бы, чтоб Анна видела его, когда он разговаривает с высоким другом.

Умер Пастернак.

Иванов понимал, что старинный кореш имел прямое отношение к этой смерти. Он состоял в том недосягаемом комплоте, где натравливают толпу на убийства. Но Володька любил с детства стихи, и Иванов утешал себя тем, что лично товарищ Каблуков ни разу не облил поэта помоями. А может быть, облил? Иванов не хотел об этом думать.

— Я хочу проститься, — сказала Анна, — я хочу побыть с теми, кто его сегодня хоронит…

— Мы поедем, — кивнул Иванов и вдруг закричал: — Ну и пусть меня запишут стукачи!

— Иван, не надо тебе ехать, если ты подумал о стукачах.

Они поехали в Переделкино поездом и прошли в толпе, издали видя поднятый над головами гроб.

— Ну как? — спросил Каблуков и усмехнулся про себя — не понять, для чего спрашивает, интересно ему или так — для разговора. Иванов тоже усмехнулся, но явно:

— Говорят, когда-то царь спросил у Вяземского — что в России? Князь ответил — в России воруют, государь!..

Володька нахмурился на сей раз безо всякой усмешки:

— Ну — я не царь, а ты не князь…

Потом вгляделся в старого дружка, Иванов потупился, понял, что перебрал с шуткой.

— Неужели ты думаешь, что нам ничего не известно? Ну, говори, не бойся…

— Думаю — известно. Владимир Алексеевич, — глянул ему в глаза Иванов.

— Тогда — зачем зря трепаться.

У Каблукова болела жена. Иванов, чтобы переменить разговор, спросил серьезно, сочувственно:

— Что с женою?

— А что с женою? — переспросил Владимир Алексеевич Каблуков. — Вылечат… Твоя-то здорова?

— Она сама — врач. Психиатр.

— А, ну да… Вспомнил… Теперь, говорят, все болезни от психозов.

— Это давно говорят.

— А она?

— Она мало говорит. Она лечит и все.

— От чего же она лечит?

— От пьянства, Владимир Алексеевич. От алкоголизма. И еще от наркомании.

— Ну-ну, — встревожился Каблуков, — это ты брось! Сколько там тех наркоманов!

— Много, Владимир Алексеевич…

— Да? Вот этого я не думал. Откуда же они взялись?

— Наверно, от жизни.

— От жизни… А где наркотики берут?

— Жена выписывает.

— Как — выписывает?! — изумился Каблуков.

— По рецептам. Как лекарство.

— Эт-то непорядок… Эт-то надо запретить…

— Это нельзя запретить, Владимир Алексеевич, — ты не представляешь себе, что это за люди. Они убивают за кубик морфия.

— Как убивают?

— А вот так — кирпичом, утюгом. Недавно муж жену задушил. Из-за укола. Она его долю себе впрыснула.

Володька посмотрел на него и даже рот приоткрыл:

— Ну, ты всегда — обрадуешь… Насчет алкоголизма — я понимаю… Готовится вопрос… А насчет — этого… Неужели это достигает таких размеров? И врачи совершенно официально выписывают? Так нельзя?

— Да… Статья даже была о наркомании…

Каблуков удивленно поднял брови.

Несколько раз Иванову казалось, что Володьку раздражает существование газет. Информировали его мимо газет. А газеты только путали — что секретно, а что для народа. И бывало, Каблуков удивлялся — неужели было в газетах? Кто же это недосмотрел?

Впрочем, когда газеты сообщали о том, как дружинники остригают модников и модниц, режут их одежду, вывешивают на специальных досках их фотокарточки с указанием адреса, Володька оживлялся:

— Вот чем должны заниматься газеты — критикой! Мы победили на войне, что же мы — стиляг не победим? Нам нужно новое законодательство в борьбе за моральный облик советского человека! Мы строим небывалое общество, и не следует утешать себя, будто всюду тишь, гладь да Божья благодать… Мы что делаем? Разрушаем капитализм? Сначала мы разгромили его материальный базис, а сейчас разрушаем нравственный.

Володька посмотрел на старого друга с удовлетворением от складно сказанного тезиса. Взгляд этот подстегнул Иванова съязвить, но, Боже сохрани, не сильно.

Но Каблуков неожиданно перескочил на другое:

— Говоришь, в России воруют! А кто ворует? Народ ворует? Старая песня! Народ не ворует, Ваня! Это барское, как говорил Ленин, по существу холопское отношение к народу!

Иванов не ответил. Ждал — что еще скажет.

Каблуков тоже помолчал и — вдруг, будто в чем-то оправдываясь:

— Между прочим, у многих людей сейчас путаница в мозгах. Все ринулись к первоисточникам, да не умеют их читать. Или читают одно, а подозревают другое. Конечно, американцы живут лучше (посмотрел на сигареты) и продукция их качественнее… Но опять-таки, что называть лучше? Больше, жирнее? Нет? А как же?

— Может быть, свободнее, — робко вставил Иванов, от чего Володька обрадовался и даже облегченно рассмеялся.

— Ах, сво-бод-нее! А что означает сво-бо-да? Свобода, дорогой товарищ, есть состояние, наиболее приемлемое каждым данным народом. И то, что называется свободой на западе — никак не приемлемо у нас. И наоборот. Здесь обе пропаганды — и наша и западная — тычут пальцем в небо… Просто им не понять друг друга.

Иванов не удивился, что высокий друг так запросто лягнул пропаганду. Он иногда впадал в свою странную откровенность.

Володька взял сигарету (коричневая, не наша пачечка), небрежно протянул Иванову:

— Сладковатый у них табак… И все время тлеет… Можно не тянуть — сама истлеет… Помнишь наш «Беломор», Иван? Другое дело…

Каблуков закурил между словами, затянулся, стал говорить с дымом:

— Вот возьмем такой факт. Один американец, безработный, сказал, что миллионеров надо раскулачить, но оставить