Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Почтальонша тоже пришла на похороны, хоть никто ее здесь не знал. Пришла, надев черную шаль. Откуда у простых людей черные шали? А ведь находятся, когда нужно. В почтовом отделении подружки сказали — иди, мол, сами разнесем, чего уж… И даже собрали на веночек, по двугривенному. Уж больно она маялась этой чужою смертью. А почему — сама не понимала.
Дочь Юлии Семеновны была лет сорока, с такими же черными бровями, исхудавшая, стройная, без особой печали в облике, но каждый видел, что горе свое она упрятала крепко. Она держала за ручку мальчика лет восьми, который смотрел на свои ботинки глазами, полными слез.
К ней подошел высокий мужчина, сутуловатый и немолодой, осторожно, как на горячее, положил руку на ее плечо и сказал тихо:
— Здравствуй, Лаура…
Это нарядное имя прозвучало как-то неуместно в темном скорбном зальце. Мужчина погладил по голове мальчика и сказал еще тише:
— Лаурочка…
И всхлипнул.
Лаура обернулась, посмотрела в его рыжеватое лицо с большим носом и близко поставленными глазами, полными слез:
— Здравствуй, Иван…
Плотная женщина, прикрытая черной вуалеткой, обняла Лауру, ничего не говоря, и стала рядом с ней.
— Здравствуй, Анна… Где Таня? — спросила Лаура.
— Сейчас приедут с Сережей, — тихо сказала Анна.
Лаура поправила на мальчике курточку:
— Николка, поди во двор, сядь на скамеечку. Посиди там с папой.
Мальчик послушно вышел, не поднимая головы.
Лаура подошла к изголовью гроба. Иван поплелся было за нею, но остановился, пересиливая плач, и пошел из темного зальца в горячий солнечный двор.
Старухи в черных шалях, старики в давно не надеванных пиджаках — Лаура не помнила их лиц, да и не вглядывалась — стояли потупясь, слушали пугливо, как виноватые. Кто они были? Друзья, должно быть, сверстники— печальное извещение достало их из далеких времен. Одна старуха все протирала пенсне с золотой дужкой. Ее Лаура знала. Наташа Толкачева. Наташе тоже было лет восемьдесят…
Все ждали чего-то, будто еще не все произошло.
Лаура стояла у изголовья и видела сквозь открытую дверь катафалк с приподнятой задней дверцей и рабочего, который сидел на ступеньках и курил. Курил медлительно, наблюдая за дымом.
Вошел сухой длинный сутулый старик с букетом красных роз. Он подошел к ногам, положил цветы и быстро вышел. Спина его содрогалась от плача. На согнутой руке его висела бамбуковая палка — щеголеватая трость. Старик явно не приучен был ходить с палкой, но, глядя на него, хотелось подсказать: обопрись, отец, может, легче будет. Рабочий на ступеньках поднял голову, оценил старика, бросил окурок.
И в это время к самому моргу подкатила черная государственная машина и из нее вышла немолодая, но весьма еще стройная женщина в черном костюме — юбка и пиджак. Вдоль лацкана пиджака, в ряд от плеча к пуговице свисали с разноцветных колодочек ордена. А у самого плеча рядом с красным эмалевым флажком сверкала звездочка чистого золота.
Женщина спокойно дождалась, пока шофер ее, молодой, крепколицый, небыстрый в движениях, при черном галстуке, с повязкой на рукаве, выносил из машины большой овальный венок, устанавливал у ног гроба. И тогда уж вошла, не глядя ни на кого, приблизилась к покойнице, посмотрела на нее, вздохнула и вдруг кинулась к желтому личику.
— Юличка Семеновна! — закричала она. — Мамочка вы моя родненькая! Что же ты наделала, старушечка ты моя!
Она прижалась щекою к мертвой голове, поцеловала холодные черные веки, безучастный лобик, поднялась, поправила на покойнице промереженный воротничок черного платья, от которого тянулся неуместный след хороших духов, поцеловала узенькую белую ручонку, постояла, держась за край гроба, ожидая, пока просохнут слезы.
Стояла она спиною к Лауре. Лаура смотрела на нее, и слезы сами по себе появились на косоватых Лауриных глазах.
— Настенька, — простонала Лаура жалобно, как маленькая.
У женщины с флажком просохли слезы. Почти не обернувшись, она спросила строго и тихо:
— Павел где?
— Вышел, — шепнула Лаура.
— Посажу его в машину… Сейчас Сережа с Танечкой еще две «Волги» пригонят.
И вышла из скорбного зальца.
Вышла, осмотрелась, увидела старика, который стоял у железной решетки, придерживаясь за прутья, сказала ласково:
— Дядя Павел… Садитесь в машину…
— А… Настенька, — обернулся без силы старик, — я постою…
— Ничего не постою… Садитесь в машину.
Старик послушно поплелся к государственному автомобилю, сел, как было велено — рядом с шофером.
Женщина увидела мальчика, привлекла:
— Сладкий ты мой…
И — пожилому человеку, который сидел на скамейке, взяв лысую голову руками:
— Профессор…
Человек не слышал. Мальчик прикоснулся к его руке:
— Папа…
Человек очнулся, встал:
— Горе, Анастасия Романовна, горе…
И все пошли по ступеням к гробу.
— Герой Социалистического Труда, — понимающе сказал рабочий на ступеньке шоферу катафалка.
— Депутат, — подтвердил шофер и взял сигарету.
Представитель райкома, молодой круглоголовый парень, прокашлялся и стал было читать бумагу бойко и торопливо, но вдруг осекся, сбавил голос, стараясь не спешить. Держа обеими руками листок, он никак не мог совладать со звонким и четким не своим голосом.
Юлию Семеновну похоронили не сжигая на кладбище рядом с первым ее мужем, Егором Иннокентьевичем Ивановым, умершим в двадцать шестом году от туберкулеза.
Был Егор Иннокентьевич Иванов крупный деятель тех времен, председатель губисполкома, делегат многих партсъездов. Скончался он после четырнадцатого, весною, оставив пятилетнего сынишку. Это было давно. Иван плохо помнил отца.
Могила Егора Иванова находилась в центральном секторе не то чтобы заброшенная, но и не ухоженная по сравнению с другими. Зажата она была меж двух загородочек с черными надгробиями. На одном надгробии значилось, что покоится под ним архимандрит, на другом же — артистка императорских театров. Над архимандритом высился гранитный православный крест, над артисткой — тоже крест, но — католический, без косой перекладины у подножья и без малой — наверху.
Почему могила Егора Иванова очутилась в таком соседстве, теперь уже никто не понимал и не задумывался— не все ли равно, — хотя хоронили его сорок четыре года назад в отсеке для революционеров.
Четыре расторопных дядьки умело доправляли могилу. Один — поменьше ростом — остался в яме прокапывать закуток куда-то вглубь, в подземелье.
Трое послушно держали ношу свою на веревках.
Нижний вылез из-под гроба, объясняя товарищам, но так, чтобы и родичи слышали:
— Сам не идет… Тесно… Просовывать надо…
Верхние дядьки помалу пустили веревки, и гроб поплыл вниз и вперед, в уготованное место, тихо дрогнув, успокоившись на рыхлом дне.
Дядьки потоптались в тишине, взяли лопаты. Главный спросил прилично:
— Горсть кидать будете?..
И все наклонились, взяли желтой земли, ожидая, пока кинут Иван и Лаура.
Иван
