Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Он уже собирался уходить с этого света и потому речь его воспринималась как завещание. Надо было торопиться слушать его, ибо был он очень стар.

Говорил он, светясь последним детским светом стариковских глаз:

— Русская революция принята на Западе как Надежда и Избавительница.

Чувствовалось, что оба эти слова он написал бы с прописной литеры.

— В борьбе угнетенных народов, — говорил он, — нет ничего, что по своей исторической важности сравнилось бы с Русской Революцией. Непобедимый революционный дух, благородный героизм, великая вера и мужество, пылающий идеализм, стоическое самоотречение…

Он говорил по-французски, на особенном эмигрантском языке, выученном в быту за многие годы пребывания в столице либертэ, эгалитэ и фратернитэ.

Однако уяснив, должно быть, что слушают его главным образом немцы, гость вдруг улыбнулся, как будто потеряв мысль, но нашел ее и далее заговорил по-немецки. И все облегченно вздохнули, ощутив, что немецкий язык это его муттершпрехе.

— Они проходили через муки ада, — говорил старый революционер, — они своей кровью изгоняли ад, гася, заливая его костры. Они боролись в отрепьях, чтобы одеть голых, они умирали от голода, чтобы накормить голодных, они погибали в кандалах, чтобы освободить от кандалов.

Оборот этот прозвучал как переведенный с французского — слишком велеречиво для немецкого языка. Но он уже увлекся, и старческий голос его помолодел, набираясь юношеской силы:

— Россия — впереди нас! Она исторически угрожает всем империям, династиям, тронам, королям, коронам, скипетрам капиталистического империализма, притесняющим свободу, пожирающим сущность труда, обременяющим землю.

Этот оборот был уже чисто немецким, особенно по-немецки гремела «сущность труда», извлеченная из новогегельянских философов.

Старый революционер был воодушевлен:

— Красная Российская Республика — есть монументальное произведение веков, слава нашего века, под гордым и вдохновляющим управлением сначала Ленина и Троцкого, а затем их славных сотоварищей с великой душой и львиным сердцем, смело борется против автократий всех империй империализма, за равенство всех народов на земле!

Лундберг посмотрел на Карла Краузе, на его истовую, прикованную к гостю преданную улыбку восхищения и, приблизясь к уху, шепнул, насколько может шепнуть человек с громовым голосом:

— Насчет Троцкого он несколько опоздал… Ты не находишь?.. Но — не беда… Надо будет ему посоветовать заменить… Номина сунт одиоза…

Карл Краузе не понял смысла лундберговского шепота. Он повернулся, моргнул непонимающими глазами, не находя в себе ни сил, ни желания спуститься с той духовной молитвенной высоты, на которой находился.

Карл Краузе оказался в Париже из конспиративных соображений. Он пробирался в Москву, в Коминтерн, как ему казалось, тайно, и все, в том числе и Сюрте Женераль, и ленивая германская разведка знали, что легче всего замести следы, следуя через Париж — перевалочную базу европейских конспираторов.

Так говорил Лундберг, увязавшийся с ним в Париж, потому что любил этот город больше, чем свой родной Мюнхен.

Карл Краузе постоянно испытывал двойственность своего отношения к Лундбергу. Лундберг был умен, но был он циничен. Он был образован, но образованность его была самоцельна, он избавлял ее от партийной направленности.

Сейчас, когда Карлу Краузе предстояло ехать туда, в Россию, в Советский Союз, в Коминтерн, чтобы вернуться оттуда, из России, из Советского Союза, из Коминтерна с ключами разгадки революционных тайн, Лундберг не просто настораживал его, Лундберг был опасен своим ядом сомнений в единстве исторических процессов. Сомнения — вот что висит гирями на ногах коммунистического марша. Сомнение — возлюбленное дитя интеллигенции, социал-демократии — прожорливо и ненасытно. Оно слизывает, сглатывает все, что с таким трудом накапливает рабочий класс.

Лундберг бывал насмешлив и беспощаден. Но сейчас он был тих и даже печален.

Они небыстро шли по набережной Сены, не шли — плелись, и Лундберг совершенно искренне пророкотал:

— Мне жаль, что ты уезжаешь, милый Карл, я привык к тебе.

— Любопытно, что ты скажешь, когда я вернусь.

Лундберг не ответил. Погладил теплый шершавый гранит парапета, посмотрел в черную воду, с которой поднимался пароватый запах огромного неопрятного города.

— Аберрация западного человека, — сказал Лундберг, — занятна тем, что, аберрируя, он остается сыт и защищен правом… Русский аберрирует на голодный желудок… Оба они ненавидят буржуазность и сытость, но европеец — от наличия, а русский — от отсутствия… Политические надежды европейца находятся там, в России, в пламени политических надежд русских… Но, даже попадая в Россию, европеец живет отдельно от ее подробностей… Ему не может прийти в голову, что люди, совершившие революцию, могут быть несчастливы.

— Почему ты думаешь, что они — несчастливы? — не выдержал Карл Краузе.

— Я не думаю… Может быть, они и счастливы… Даже скорее всего… Я говорю о том, что европеец мечтает о революции, находясь в безопасности, обеспеченной ненавистными, надоевшими нам законами и традициями… Русские разбили эти законы и традиции… Европеец свободен так, как хотел быть свободен король Лир… Иной свободы он не может понять… А русские лишили себя самого необходимого… Как они при этом себя чувствуют — мы не знаем… Мы восхищаемся ими на расстоянии… А они живут тем, что имеют… Вот — как они живут, Карл? Попробуй жить их жизнью и смотреть не из окна отеля… Побудь там подольше… Но не принимай искательность за дружбу, а услужливость за участие… И еще — не считай себя низшим существом от того, что ты прибыл из Европы, которая все никак не совершит революции…

Двадцать седьмой год

20

Юлия Семеновна была свободна.

Она была молодая вдова, ребенок ее находился далеко— в чужих, но надежных руках. Иногда она спохватывалась— как же будет дальше? И разумеется, в такие минуты ее воображение занимал Павел Кордин. Однако едва он появлялся в воображении, как резкое нагнетаемое сопротивление гнало его прочь. Павел Кордин не должен был вторгаться в ее жизнь. Она уговаривала себя, что он уже давно женат, что у него есть дети (двое, почему-то воображала она), что он позабыл ее. Но сильнее осознанного сопротивления было другое чувство: Павел ждет, Павел верен ей. И от того, что в ней снова и снова возникало это чувство, ей становилось гадко.

Она не пошла служить в Коминтерн, куда ее звала Наташа Толкачева. Она пошла в Главполитпросвет, где у нее оказался знакомый по прежним годам — старый большевик-подпольщик, матрос с «Потемкина», товарищ Бирюков. В Политпросвете было много отделов, и все они ведали пропагандой коммунизма среди населения. Юлия Семеновна выбрала деревенский отдел. Ей казалось, что так она будет ближе к Ваничке.

Странные люди посещали это ведомство. Одни были нарочито прибедненно одеты «под народ», другие были действительно бедны, даже нищи, и в глазах