Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Павел Кордин покосился на лица вокруг стола и неуместно подумал о том, что хозяин употребил слово — бежавших — вместо — избегавших. Устаревшее слово добавляло торжественности…
167
Черная нескончаемая очередь тянулась на белой мостовой, закручиваясь, завихряясь у костров. Возле одного костра стояли деревенские дровни, заиндевелая лошадка понурилась, боком к огню.
— Как вы думаете, — спросил товарищ Мишель, — готова могила?
Павел Кордин посмотрел на башенки Исторического музея:
— Заканчивают, должно быть.
— Пойдемте посмотрим! — энергично заявил товарищ Мишель.
— Хорошо, — сказал Павел Кордин, ощущая назойливую зависимость от товарища Мишеля.
Люди толпились, молчали, смотрели на еще не внесенные в Колонный зал новые венки. Некоторые венки освещены были большим электрическим фонарем. Красноармейцы и штатские при службе — черно-красные повязки на рукавах — нетерпеливо поглядывали на распорядителей — когда вносить. Венков было много. Однако отдельно от них прислонились четыре — на одном большой портрет, отороченный соломой, перевитой черным, внизу — прямо на снегу лента: «Любимому вождю и учителю Ильичу. От служащих и заключенных лианозовской колонии лишенных свободы». Рядом находился венок повыше — белые и красные цветы, железные пальмы и широкий бант белого шелку. «Не уныние и панику должна вселить в нас потеря вождя, а энергию и волю для осуществления великих задач рабочего класса. От московских мест заключения».
Павел Кордин читал ленты, испытывая странное сочувствие: арестанты послали венки тому, кто заключил их. Они рыдают о нем за своими решетками так же, как вся Россия, обездоленная и взбудораженная этой смертью. Павел Кордин сглотнул и стал читать печатную надпись в центре венка из вощеных цветов и листьев — белых хризантем, красных лилий и роз: «Дорогому учителю трудящихся мира Владимиру Ильичу. Личным присутствием доказать преданность твоему ученью мы не можем по причинам вольных и невольных совершенных нами ошибок перед трудящимися, но душой, сознанием и инстинктом мы с тобой и против твоих врагов. Заключенные московской Таганской тюрьмы».
Павел Кордин пытался вообразить себе бритоголовых угрюмых арестантов, задыхавшихся от рыданий, когда они сочиняли эти слова. «Наверно, на митинге или на прогулке», — подумал Павел Кордин и сам почувствовал, что горло его сжимается. Он слышал за спиною плотное тяжелое сопящее дыхание — за ним собралась толпа. Кто-то читал подписи по складам, неумело, кто-то бормотал — Господи, образумь и помилуй! Узенькая лавровая связка прислонилась к венку: «Незабвенному Владимиру Ильичу. От заключенных Новинского женского исправдома». И эта связка — маленькая, жалкая, но необыкновенно достойная тем, что была сплетена из живого замерзшего лавра, лишила Павла Кордина привычного самообладания. Глаза его задрожали влагою.
— От исправдомов давай, от исправдомов, — услышал он где-то негромкое приказание. Люди с черно-красными повязками понесли венки.
Кто-то вздохнул за спиною Павла Кордина:
— Сейчас бы самая пора… выпустить бы всех, кто в тюрьме сидит… Как, значит, поминовение… Чтоб душа его, значит, возрадовалась… Справедливость чтобы, как он велел…
Павел Кордин обернулся. Нестарый крестьянин, обросший до глаз светлой бородою, в суконном на вате колпачке, в дерюжном армяке, надетом на справную поддевку, дышал горячим чесночным духом)
— К чему, к примеру, кутузки, ежели — сознательная свобода?
Человек в старой, но еще сносной, солдатской (шинели) папахе, в подстриженной черной с проседью бороде, посмотрел на него, подышал недобро, протянул:
— Справедли-и-и-вость… Сейчас, мил человек, в самый раз пришить бы тысяч десять буржуев! Тем и помянуть!
Нестарый крестьянин опасливо, вроде разговор не он и затеял, отступил в толпу. Небольшой старичок, закутанный башлыком, возразил высоким голосом по-доброму, на примирение:
— Да где ты их возьмешь десять-то тысяч?
— Найду! Вот опять плодятся, как собачьи грибы (кивнул папахой на лавки).
— Это — красные купцы, их нельзя, — примирительно сказал старичок. — Они Лениным поставлены…
— Поставлены — отставим! Ленин сказал — пришить сто миллионщиков! И конец делу!
— Когда он тебе такое говорил?
— Он завсегда так говорил! Я сам слышал!
— Будет врать-то! — не сдавался старичок. — Когда ты слышал?
— В Кадетском корпусе! В семнадцатом годе, летом!
— Ну-у… То в семнадцатом…
— Дура ты! Пришивать их надо всегда, и попов, и буржуев, и белую кость. Иначе нам'—хана!
Товарищ Мишель нетерпеливо топтался на снегу, не вслушиваясь.
Павел Кордин вздохнул.
Возле Исторического музея стояли красноармейцы. Шишаки их буденовок казались удлиненными в отсвете костра.
Через проезд на площадь не пускали. Там на взгорке горело пламя, спешно стучали топоры, скрипело дерево. Люди смотрели на взгорок, переговаривались:
— Не успеют…
— Волынка…
— Как жа? Завтра жа утром хоронить…
— Дотянут… Ночь будут стучать — дотянут…
Товарищ Мишель с Павлом Кординым прошли на
Красную площадь сквозь Иверские ворота. У притвора стояли закутанные в платки бабы, мужики грелись, хлопая рукавами армяков, полушубков.
А под Сенатской башней горели костры, освещая опоры трамвайной линии, стену, алебастровую статую, неясную фреску…
Народ толпился возле постройки. Иные залезли на Лобное место, чтоб лучше видеть. Еще ничего нельзя было разобрать — где что будет, как что будет выглядеть. Вздымались ленты пламени в костровой полутьме, ухались доски, глухо докали топоры по скобам, по гвоздям. Строителей было множество, негромко доносились приказы.
— Не готово, — в сердцах сказал товарищ Мишель, — не готово! Я так и знал!
Павел Кордин, привыкший у себя на заводе к несуразному, муравьиному скоплению рабочих, когда из неразберихи, толкотни, лишних усилий, потерянного времени все-таки получалось то, что задумывали инженеры, пусть не в точности, но все-таки похоже, — утешил:
— Сделают… Еще вся ночь впереди…
— Как вы можете так говорить? — с детским шепотом накинулся товарищ Мишель. — Это вам не какой-нибудь литейный двор! Это — святыня! А строят все с той же расейской прохладцей!
Товарищ Мишель страдал.
— Сделают, — повторил Павел Кордин.
— Не знаю, не знаю! Может быть, организовать толпу — добровольцев? Надо же помочь!
— Рабочих и так больше, чем нужно, — спокойно сказал Павел Кордин. — Оттого и толкутся… У нас много народу, Михаил Александрович, очень много. Что литейный двор, что святыня — разницы нет.
— Меня возмущает ваш холодный ум! — не сдержался товарищ Мишель и вдруг, шепотом в ухо, прикрытое воротником реглана: — А может быть — нарочито?.
— Что — нарочито?
— Это! — округлил глаза товарищ Мишель. — Кому-то нужно, чтобы склеп не был готов к похоронам!..
Павел Кордин улыбнулся:
— Я это слышал, когда у нас закозлили печь… И когда столкнулись ковши — вы помните эту аварию… Кому-то нужно…
— Вот! — воскликнул товарищ Мишель.
— Вздор! — спокойно сказал Павел Кордин, — Вы же — инженер… Как вы можете верить в эти опасный сказки?
— Вы меня удивляете, Павел Михайлович! Вдумайтесь! Народ разрушил старые условия производства! Он хочет свободного труда! Ему
