Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Белый кувшин был полон воды для умывания, он даже не гудел в ответ. Дверь открылась. В нее просунулась напомаженная причесанная голова коридорного:
— К вашим услугам, сударь…
— Я не звал вас!
— Виноват, мне показалось…
— Но раз уж вы пришли, скажите прямо: вы хотите воевать с французами?
Коридорный посмотрел на ворох газет, улыбнулся круглым лицом:
— Я уже воевал, сударь… Если бы не Россия, мы бы доконали Францию… Так что… Отчего же?.. Если Россия будет с нами — отчего же?.. Мне жаль Ленина, сударь…
— Ну — хорошо, — сник Карл Краузе, — ступайте… Благодарю вас…
Коридорный закрыл дверь.
Россия! Перемирие на двадцать лет! Значит, в тридцать восьмом году немецких пролетариев снова заставят стрелять во французских пролетариев! Едва ли Россия в этом случае останется безучастной! Ставший памятником канцлер Бисмарк и этот живой коридорный губошлеп, не доконавший Францию, — все ориентируются на Россию…
Карл Краузе подумал о своем странном учителе профессоре Теодоре фон Шимане, которому был обязан безукоризненным знанием русского языка и презрением ко всему русскому, презрением, которое вдруг обернулось привязанностью и даже любовью.
Профессор внушал своим ученикам интерес к восточному соседу, лишенному самим провидением способности вести приличную цивилизованную жизнь — честную и правосознательную. Теодор фон Шиман знал Россию придирчиво, педантично. Он полагал, что этот колосс на глиняных ногах, этот анахронизм, эта нелепая Византия, эта нация рабов, управляемая казнокрадами, нуждается в немецком влиянии. Профессор преклонялся перед Отто фон Бисмарком, дружил с кайзером и не видел причин, которые помешали бы великой Германии стать во главе европейской цивилизации.
«Ах, мой добрый учитель, — думал Карл Краузе, — ваши ошеломляющие прогнозы ни разу не подтвердила жизнь. Вы были глубоки и серьезны, восстанавливая российское прошлое, но беспомощны в предсказании будущего России. Не Германия повела Россию, а Россия — рабская, лишенная правосознания, отсталая и дикая, вспыхнула пожаром, осветившим приличную цивилизованную жизнь Запада».
— Am Deutsche Wesen wird die Welt genesen! — говорил бедняга Шиман. — Ну что же? Am Russische Wesen wird die Welt genesen! So![12]
Карл Краузе не любил Мюнхен. Этот город был, по его мнению, слишком респектабельным, слишком немецким. Там столетиями варили пиво и писали трактаты. В этом городе жили горлопаны и снобы. Горлопаны кричали об особой роли немцев в Европе и баварцев в Гер мании. Снобы посмеивались над ними,
Карл Краузе знал, что в конце концов немецкий рабочий класс уразумеет, что истинным врагом его является не внешний враг, а свой собственный бюргер, прочий сидящий в немце, связывая его филистерскими путами, которые пострашнее версальских цепей.
Карл Краузе не верил баварцам. Он не любил их шляпки с перышками, их кожаные детские штанишки с бретельками, их привычку галдеть за глиняными кружками в бесчисленных гаккен-левен-шпатен-броях. За пивом не получаются революции, за пивом делают буржуазную демократию — то есть все ту же паскудную говорильню, приводящую к войнам, к разорению масс, к эксплуатации пролетариата. Баварские рабочие будто даже довольны, просто тем, что они — баварцы и что у них есть пиво. Даже рабочие Байришмоторенверке, автомобильного завода, где эксплуатация перещеголяла известные фордовские конвейеры с черными рабами!
Бавария была немецкой Вандеей. Она была готова прикончить Германию, захватить ее всю, даже в союзе с французскими генералами.
Приближались майские выборы. Карл Краузе прибыл в эту Вандею, где безраздельно господствовала немецко-национальная народная партия, где «Дойче Тагесцайтунг» хвастала четырьмя миллионами голосов и грозилась набрать все шесть. Конечно, националисты несколько преувеличивали свое влияние, но «Дойче Альгемайне» — газета монархистов, не желающих забыть Гогенцоллернов, намекала из Берлина на то, что в случае необходимости приплюсуют и свои три миллиона шестьсот шесть тысяч триста семь голосов для великого дела спасения отечества. Эти триста семь голосов почему-то особенно раздражали Карла Краузе: уж слишком придирчив был подсчет. Триста семь респектабельных котелков на упитанных породистых физиономиях можно было легко вообразить — они стояли, как на прогулке, с тростями, в лайковых перчатках, они сидели в автомобилях, на дверцах которых вызывающе сияли геральдические львы и орлы… Но это — в Берлине, а здесь, в Баварии, — ни придирчивых цифр, ни прусских гербов. Здесь — всеобщий суммарный народ — крестьяне и рабочие, которые знать не хотят коммунистов…
Нет, Карл Краузе не любил Мюнхен, он не соглашался с левым журналистом Лундбергом, который убеждал его, что баварцы привыкли к своим бело-голубым ромбикам, а не к красному флагу. Здесь уже была Советская Республика! Ничего глупее в Баварии нельзя было придумать! Немцы слишком домовиты для коммунизма! Не морочьте им голову, Карл! Думайте о том, что было дальше!
Недавнее пивное хулиганство на Одеонплатц подтвердило убежденность Карла Краузе в том, что монархисты непременно соединятся с наци. И социал-демократия будет наблюдать, потому что она прежде всего — оплот буржуазии против трудящихся масс. Правительство разогнало хулиганов и арестовало их вожака, но каждому было ясно, что социал-демократическое правительство симпатизирует националистам.
И пускай продажная социал-демократическая «Форвертс» заткнется! Она выходит на те же кровавые деньги, что и «Дойчланд», «Кёльнише Фольксцайтунг» и «Берлинер Тагеблат». Это должны знать даже в Баварии! У народа нет большего врага, чем социал-демократические болтуны!
Кстати, вожак этот на Одеонплатц оказался психически ненормальным, что особенно возмутило Карла Краузе: как он мог увлечь за собою даже тех, кого увлек! Два месяца прошло после пивной свалки, но Мюнхен галдел в своих пивных о неудавшемся народном перевороте[13].
Январь в Мюнхене был зябким, неуютным. Мокрый снег наваливался на неслетевшие с осени желтые листья, таял, обваливался и тек нечистыми потоками по аккуратной брусчатке. Желтоватые камни поблескивали как смазанные жиром…
159
Под Сенатской башней Кремля в промерзшей глине днем и ночью рыли могилу.
Место упокоения выбирали недолго, но горячо. Питерцы, разумеется, требовали, чтобы — на Марсовом поле, иные перед Смольным, но непременно в городе Ленина и назвать Питер Ленинском.
Из Симбирска подали голос: на Венце, над Волгой…
Москвичи знали — в Москве будет великая могила. Но где? Хорошо бы на Воробьевых горах — выше мест нет, — а над могилой соорудить памятник — каменную фигуру под бронзовым флагом, чтобы видеть на сто верст вокруг!
Но кто-то тихо, властно, как бы даже молча ткнул пальцем возле Кремля: здесь. И — все смолкло, назвали Симбирск Ульяновском, Петроград — Ленинградом, а не Ленинском и стало как-то легче: решено и —
