Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
— Видишь — достала!
Настя вздохнула, спросила:
— Ты его не помнишь? К Ваньке приходил, уроки учили на кухне… Еще на Молчановке… Такой был мальчик и мальчик, ничего особенного (рассмеялась), как я им наддала за пряники!
— Какие пряники?
— Медовые! В пайке были! Шесть штук. Сожрали! Я кричу — это Лаурочке! А они только крошки долизывают. А ты — ревела, помнишь?
— Нет.
— И вот пожалуйста — товарищ Каблуков Выл да сплыл…
Лаура набрала телефон, послушала, положила трубку.
— Неужели — любовь? — мечтательно посмотрела в Лаурины глаза Настя и рассмеялась — У тебя нос желтый!
И — на балкон.
— Настя, — Лаура потерла нос, — не суетись… При едут…
Настя посмотрела вниз, вернулась (опять зацепилась за ведро, чуть не перекинула), ни с того ни с сего обняла Лауру:
— Ох, Лаурочка, любовь, любовь… Любовь бывает одна на всю жизнь…
— Ты думаешь, Иван тебя любил? — насупилась Лаура.
Настя отпустила ее. повеселела:
— Нет! Миша любил… И еще был… Неважно! Тоже любил. Чувствовала — любит…
— Ну — что же ты?
— Ду-у-рочка! — Настя стерла пальчиком остатки пыльцы с Лауриного носа. — Помнишь, как я с тебя яички смывала? Всегда мазалась!.. Чтобы Сережке отца брать — нет…
— А Иван?
— Так он — трус… Он, когда маленького Сереженьку увидал, ой! — махнула рукою.
Лаура снова набрала телефон. Послушала, положила трубку. Снова набрала, снова положила:
— Странно….
— Спит еще… Проснется, а мы ей — сюрприз: Сережечка и Танечка по-же-ни-лись! Сейчас только из загса!.. А я все же недовольна! Как они у меня мимо дворца проскочили… Сама себе удивляюсь!
Подумав, сказала:
— А хорошо бы, действительно, венчание… Поп стоит, короны держат, свечи горят… Ой, не говори… На всю жизнь!
— Что ж, пусть обвенчаются…
— Ну, конечно, ты скажешь! Ты всегда была против советской власти…
— А почему? — Лаура постаралась изобразить невинный взгляд.
— Закрой свои хлопалы! — приказала Настя и прижала Лауру. — Лаурочка! Не трави ты мою душу!
Потом отпустила Лауру, подумала, сощурилась сокрытым знанием, вытянула из белого на гнутых ножках столика ящичек. Хрустальный жбан со светлыми розами чуть качнулся.
— Смотри, — протянула Настя, — надень, это — Таньке… Фамильные. Я ей сама уши проткну…
На ладони плотно, но как-то легко и невесомо лежали алмазные цветочки на золотых крючках.
Лаура осторожно подняла серьгу:
— Что ж ты их никогда не надевала?
И — на Настины сережки, зелененькие, простенькие и незатейливые.
— Примерь, — сказала Настя.
— Да у меня заросло, наверно, — сказала Лаура, но все-таки вдела в мочку золотой крючок.
— Тебе идет, — наклонила набок голову Настя, — а я и не примеряла… Это Сережиной невесте (усмехнулась)… Им, наверно, двести лет… Из рода в род… Суровцевы… Бабка оставила… Она меня не жаловала, но Сереженьку признала… Куда ей деваться — Суровцев… Ну, ладно… Танька будет носить… Раб Божий — рабе Божией… Сымай…
Спрятала серьги в ящички:
— А красиво, из рода в род, а?
И — на балкон. (Настя все-таки отставила ведро подальше, чтоб не цеплять.)
Лаура взяла трубку, стала крутить диск. Дождалась ответа, сказала:
— Извините, не туда попала…
Хотела положить трубку, говоря:
— Какой-то лейтенант милиции…
Но трубка закричала отчаянно, далеким металлическим криком. Лаура снова приложила трубку к уху.
— Что? — вскрикнула Лаура. — Это говорит дочь Юлии Семеновны…
Настя посмотрела вниз с балкона, вбежала в комнату, крича радостно:
— Приехали! Лаурочка, приехали!
— Настя, — каменно сказала Лаура, — мама умерла.
140
Павел Кордин вошел в белую рощу, посмотрел на белые стволы, задрал голову и увидел прозрачные вершины берез под клочковатыми облаками. В роще пахло щепою уже подсыхающей, и он, как всегда, пожалел погубленные деревья. Все, что необратимо, вызывало в нем тоску, к которой он не мог привыкнуть. Ему бывало жалко металлической стружки, в которую уходила сталь при обработке, и жалко было опалубки, на которую шел живой лес. За долгую жизнь Павел Кордин привык к этому, и теперь относил свою жалость к старческому ощущению и даже посмеивался над собою, но посмеивался боязливо, с какой-то оглядкой на Высшее Существо, которое поощряет эту черту.
Он зашагал по подсыхающей щепе. Щепа покорно вминалась в землю, прикрывая ее зелень, заваливая собою траву и темнея от недавних дождей. Никто не станет убирать эту щепу. Она будет лежать здесь всегда, распадаясь, рассыпаясь — Павел Кордин не хотел произнести даже про себя слова «сгнивая», он боялся этого слова, он убеждал себя, что в природе ничто не гниет, но распадается, превращаясь в иную субстанцию. И еще он не любил это слово потому, что с годами стал примерять его к себе, чувствуя все ощутимее приближение собственного распада. Когда он наступит, Павел Кордин не мог знать, воровато вырывая из неведомого будущего годок-другой в своем воображении.
Живые деревья редели, за ними была навалена все та же трудно умирающая щепа.
Павел Кордин шел по ней, чувствуя, что наступает на живое. Он поднял обрубок со следами поспешной пилы и увидел лесного муравья, заметавшегося по теплому куску дерева. И муравей будто даже облегчил его тоску тем, что бегал, суетился, должно быть принимая этот обрубок за данность, к которой следует приспособиться, чтобы жить дальше.
Павел Кордин присел на корточки, осторожно положил деревяшку на ворох щепы и увидел еще одного муравья, и еще одного, и еще пару, тащившую какой-то тяжкий муравьиный груз. Груз уперся в стружку, и на помощь бежали другие муравьи…
«Полз муравой муравей мировой, — улыбнулся про себя Павел Кордин, — а за ним муравей — еще мировей…»
И тут он почувствовал слезный спазм.
«Странно, — подумал Павел Кордин, — ничего сентиментального не вижу».
Он выпрямился и пошел к реке.
Мост он увидел сразу.
Мост висел над тихой, затуманившейся рекой, не касаясь ни берегов, ни опор. Он оторвался от земли, преодолев тяготение, не фиксируясь ни в одной точке. Высокая дуга среднего пролета серебрилась утренним солнцем, у тоненькие тяги были натянуты на дуге как на арфе, на которой так и не научилась играть Лаура.
«Почему Юля хотела, чтоб Лаура играла на арфе?»— подумал Павел Кор дин и вообразил Лауру и почему-то Танечку в подвенечном платье, которую сегодня увидит на свадебном пиру.
Мост мерцал над речным туманом.
Павел Кордин всматривался в него, отмечая про себя невидимые узлы, муфты, опоры, рассчитанные им давным-давно. Он даже не подумал о том, что не ему пришлось осуществить замысел, озаривший его шестьдесят лет назад. Не он построил этот мост, хотя он его
