Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Сергей Суровцев улыбнулся:
— Он тебе понравился?
— Да, Сережа, да! Они оба очень милые… Но я не знаю! Не знаю! Так же нельзя жить! Теперь я буду думать о тебе, о неприятностях! Ну, что тебе может быть? Тебя же зашлют на какую-нибудь Камчатку!
— Не зашлют, Танечка, не тревожься… Почему же ты сказала… о венчании?.. Ты же не побоялась?..
— Сережа! Я давила в себе гадину! Так нельзя жить!
Сергей Суровцев неудобно наклонился, посмотрел в ее лицо, в широкие глаза:
— Поехали?
— Поехали! — вдруг рассмеялась она счастливо и, выбравшись из машины, охватила его сильно, неумело, горячо. — По-е-ха-ли-и-и!..
134
— Он ее затаскает по гарнизонам! — кричал Иванов на жену. — В конце концов, черт его знает, может быть, он облучен!
Анна, сидя на табурете, чистила картошку и слушала спокойно, как слушают радиопередачу. Когда голос мужа взвивался слишком высоко, она говорила — тише! — будто подкручивала звук динамика.
Шелуха ползла беспрерывно, лентой, Иванов всегда удивлялся, как это у нее получается.
— Я поражен твоим спокойствием! Эта деревенская сводня не переступит порог моего дома!
Анна хлюпнула оголенную картофелину в кастрюлю
— Хорошо сказано.
— Аська! Не смей издеваться! Дай мне выкричаться!
— Пожалуйста.
Но запал кончился.
Иванов врал. Его бесили совсем не гарнизоны и не облучение. Он знал, что Сережка служит в каком-то конструкторском бюро и никакие гарнизоны ему не угрожают.
— Хочешь, я скажу, почему ты дергаешься? — спросила Анна.
— Хочу! Нет, не хочу! Ну скажи…
Иванов ощутил потребность дать себя потерзать. Анна улыбнулась:
— Ты сейчас переживаешь заново ощущение, которое испытал, когда увидел Настю с ребенком…
— Не понимаю!
— Понимаешь… Первое, что тебя резануло — не твой! Кто-то другой был с Настей. И теперь кто-то другой будет с Танькой. И не просто кто-то другой, а сын того другого…
— Другой, другим, кто-то, кого-то… Бред!
— Не ври. Отцы всегда ревнуют к мужьям… А тут — и говорить нечего.
— Аська, — тихо спросил Иванов, — от чего ты такая умная?
— От того, что ты очень глупый.
— Вообще-то, он парень — ничего, — сказал Иванов и усмехнулся язвительно, — дворянская кровь, подновленная кулацкими генами… Я никак не могу вообразить этого Суровцева! Ну она — санинструктор, он — комбат… Видел я все это! Неужели это была такая любовь?
— Иван, — кинула картошку в кастрюлю Анна, — ревность будет сопровождать тебя всю жизнь… Потому что у тебя не хватило духу жениться на ней.
Анна, как всегда, попала точно.
Иванов возмутился:
— Бред собачий!.. Куда они поехали?
— Откуда я знаю…
— Но это — твоя дочь!
— И твоя тоже…
— Черт знает что, — уже остывал Иванов, — прописала ее у бабки… Мать даже не знает об этом! Она распоряжается нашей судьбой как хочет!
Анна встала, поставила кастрюлю на плиту:
— Ну, уходи, довольно… Не люблю, когда ты торчишь на кухне…
135
— Где ты была? — спросила Лаура.
Юлия Семеновна выпятила подбородок с шутливым высокомерием:
— На свадьбе!
— На какой свадьбе?
Юлия Семеновна томно потянулась и провела ладонями но бокам, глядя на дочь сквозь сощуренные веки:
— Степан Гаврилович женил сына!
— Какой Степан Гаврилович? Мать, по-моему, ты приняла… Чем тебя накачали? Что ты пила?
— Ви-и-и-но! — протянула Юлия Семеновна и постучала указательным пальцем по Лауриному носу. Лаура чмокнула ее в палец без улыбки:
— По-моему, ты на ногах не стоишь.
— Сто-о-о-ю, — притопнула Юлия Семеновна и, качнувшись, ухватилась за Лаурины плечи, — боже мой, как я безобразно стара! Безобразно!
И слабо, без силы рассмеялась. Лаура обняла ее:
— Пойдем… Пойдем, ляг… Ты погубишь себя алкоголем… Сколько ты выпила?
Юлия Семеновна передернулась:
— Какие мерзкие слова! Как ты смеешь так говорить с пожилой дамой?
— Ну-ну, ты еще совсем молодка!..
Лаура бережно довела Юлию Семеновну до кресла, усадила, поцеловала в щеку и притворно отмахнулась, как от перегара:
— Фу! Огурчика у тебя нет? Закусить…
— Лаурочка, не говори глупостей… — спокойно сказала Юлия Семеновна. — Я себя хорошо чувствую… Вино было сладенькое… Я пожадничала и выпила целую рюмку! Вот такую.
Она показала руками бочонок.
— Ну, лишь бы не больше, — улыбнулась Лаура и стала на колени, чтобы снять с нее туфли, — если ты будешь пьянствовать — на тебе никто не женится… Мам, у тебя отекли ноги… Давай померим давление?
— Нет, нет, Лаурочка, я бы сказала… Все хорошо…
Лаура протянула руку под тахту, достала золотистые с загнутыми носками шлепанцы, подумала, поставила их назад и взяла другие — с меховой опушкой.
— Не надо, Лаура, мне не холодно…
— Ну — ладно, надевай какие хочешь! Так у кого ты была на свадьбе?
— Я сказала: у Степана Гаврилыча… Ну? У Тони Которая заказы делает…
Лаура села на ковер и всплеснула руками:
— У этого ворюги?!
— Лаура! Не смей так говорить о людях! Я тебе запрещаю!
— Мама! За эти заказы ты платишь? Зачем ты туда еще ходила?
— Я с ними дружу! Это хорошие люди… Они меня спрашивали о Ленине, о партии… Я очень рада, что могла быть им полезна…
136
Рыбин младший много читал. Прочитанное распирало его болезненно. Заговаривал он вдруг и всегда невпопад. Однажды (еще жива была Екатерина Ивановна, а мальчику было лет десять) он спросил за столом:
— Дядя Павел, вы знаете, откуда происходит слово «паразит»?
Рыбины переглянулись, посмотрели на Павла Кордина виновато. Но отрок ничего не вкладывал в свой вопрос, кроме энциклопедической информации:
— Паразитами, а точнее параситами, называли такую профессию. В Египте. Они готовили мумии. Вынимали мозг через ноздри. Чтоб не протух.
— Валя! — нервно перебила Екатерина Ивановна. — Что за манера?! Всегда вздор и всегда — неприятный! Мне стыдно перед Павлом Михайловичем!
Теперь Рыбин младший был ученым металлургом, доктором наук. Он жил в отцовской квартире и готовился управлять отцовским научным институтом.
Династическая преемственность, столько лет караемая на смерть, столько лет истребляемая государственным отваживанием детей от отцов — в последние десять — пятнадцать лет заставила, наконец, признать себя.
Сначала сокрытая, тайная, вороватая, она давно уже ютилась в чиновничьих семьях и, рвясь на открытый свет, вымаливала испытанного освящения советской риторикой. Сперва робко, но все настойчивее и громогласнее крепчали речи о трудовых династиях рабочего класса и колхозного крестьянства, о том, что у советского рабочего отец — рабочий, и дед, и прадед. Колхозники тоже оказались мужиками из рода в род.
Освящение семейной преемственности опытом и примером трудового народа кидало отсвет и на народную интеллигенцию. Теперь чиновники, уже не очень таясь, подготавливали злачные места детям и племянникам, женя их
