Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Кто знает — как поступила бы с картиной Юлия Семеновна, попадись портрет ей на глаза, когда арестовывали или передавали Гитлеру коминтерновцев.
Портрет сохранила Настя. Она же в три дня добыла для него раму красного дерева. Теперь старый портрет украсил новую квартиру на Беговой.
Переехав на Беговую, Юлия Семеновна освободилась от тоскливых опасений. Карл Краузе стал деятелен, он бегал по магазинам, покупал вещи, книги, белье. Юлия Семеновна успокоилась и повеселела: Карл уже не вызывал жалости, и вина перед ним постепенно, день за днем оказывалась вздором.
Настя привезла полгрузовика какой-то старинной развалившейся мебели.
— Дураки! — объявила Настя. — Сдают в комиссионку! Модерн в моде! Век бы его не видать, этот модерн! Давайте деньги!
И назвала сумму такую небольшую, что Юлия Семеновна насторожилась:
— Настинька… Ты не обсчиталась?
— Я говорю ж — дураки! За бесценок! Я вам мастера пришлю, краснодеревщика, чтоб отладил все как надо!
Приходил мастер, сопел, ворчал, вытаскивал ржавые гвозди, как червей из ран. С кухни шел невыносимый запах столярного клея.
Карл Краузе, чтоб поддержать разговор с мастером, хвалил старинную развалившуюся мебель:
— Наверно, еще крепостные делали…
Мастер помолчал, посопел в усы, сказал:
— Делали крепостные… Ремонтировали вольные… Глядите-ко — гвозди вбиты как в Иисуса Христа…
Жилище теплело, успокаивалось.
Приходили Иван, Анна, Танечка скакала по паркету, радуясь, что есть место — скакать. Приходила Настя с Сережей. Отрок с порога докладывал, встав во фрунт:
— Здравия желаю!
А чаще всех приходила Лаура.
— Слушай, — вдруг сказал Краузе, — мы пойдем на вокзал!
— Куда хочешь! — ответила Лаура, с восхищением глядя на отца.
— Почему это на вокзал? — удивилась Юлия Семеновна.
— Молчи, старуха! — крикнул Краузе, молодецки глянув на дочь, и рассмеялся. — Надо пройти по шпалам своей жизни! А ты приготовь нам с дочкой пайку! Чтоб баланда была с наваром!
— Карл, — вздохнула Юлия Семеновна, — тебе очень нравятся эти слова?
— У меня нет других, Юля. Я не употреблял никаких других семнадцать лет.
Она вглядывалась в его лицо, стараясь увидеть прежнего, еще молодого Карла. Но ничто не возвращало ее в прошлое. Она его называла когда-то рекламой Хлородонта за белые зубы. Вспомнить его зубы она не могла.
— Ну, ну, — сказал Краузе и погладил ее по плечу.
Она неожиданно прижалась к нему:
— Карл… Прости…
Карл Краузе вздрогнул.
— Дурочка, ты ни в чем не виновата…
— Мы пойдем на вокзал? — оборвала его Лаура. Ее смущала эта пара обнимающихся стариков.
— Да! — воскликнул Краузе, заметив Лаурино смущение. — Мы пойдем на вокзал!
— Почему на вокзал? — снова спросила Юлия Семеновна.
Краузе рассмеялся:
— Юля! Очень смешно! Я вдруг подумал, что ни разу в жизни не пользовался вокзалами по собственной воле. Ни разу, Юля! Вот смотри…
Он стал ходить по комнате, многозначительно поднимая к потолку палец:
— Детство! Родители везут меня куда-то — не знаю куда. Оказывается — в деревню. Ладно. Отец приказывает ехать в Университет — приносит плацкарту. Ничего не поделаешь. А дальше — вообще малина. Я ездил либо по воле партии, либо по воле полиции! Меня возят жандармы, потом устраивают побег товарищи — суют в вагон на каком-то полустанке. Юля, я никогда не брал билетов!
Глаза Юлии Семеновны робко повеселели:
— Неправда! Один раз мы с тобой ехали на электричке в Барвиху…
— Ну? — перебил Краузе. — Неужели сами купили билет? Смотри, что было дальше! Отправляли в Болгарию, отправляли в Испанию, везли в лагерь и даже назад меня везли тоже бесплатно! Поразительно, ты не находишь? Я даже не знаю, где берут билеты!
Юлия Семеновна виновато улыбнулась:
— Карл, мы поедем в Сочи. И ты сам возьмешь билеты. Себе, Лауре и мне! Сразу три билета!
— Прекрасно, Юля! Мы с дочкой пойдем сейчас на вокзал практиковаться! Лаура, на какой вокзал мы пойдем?
— На какой хочешь!
— Нет! Нужно осмыслить… Мы пойдем на тот вокзал, на который я прибыл в последний раз без вертухаев… Это было в тридцать восьмом году осенью, из Испании, из Одессы…
— На Киевский, — сказала Лаура.
— Ты точно знаешь? А не на Белорусский?
— На Белорусский ты приезжал из Берлина, — сказала Лаура.
— Откуда ты знаешь? Из Берлина я приезжал, когда тебя еще на свете не было!
И он обнял Лауру.
Теперь она, как только что мать, стала вглядываться в его лицо и почувствовала, что сердце ее теплеет и теплеет спина и на глаза напрашивается влага. Перед нею было лицо старика с такими нежными веселыми глазами, каких никогда в жизни она не видела. Она вдруг забыла, что это — ее отец, это был мужчина — добрый, умный, невиданный. И от того, что был он стар, сердце ее защемило жалостью, отчаяньем, безысходной тоской, как будто случилось последнее горе, после которого все равно — жить или не жить.
Мужчина стоял перед нею, не шкодливый и трусливый как тогда — на стружках и не эти двое скотов, которых она не помнит, помня только, что были скоты с черемшовой вонью из пастей, тяжелые, мявшие ее по очереди с гоготом и рыганием, без конца, и не тот торопливый начальничек, вызвавший ее мыть полы в своей барачной загородочке…
Мужчина стоял перед нею, и старое лицо его было прекрасно, как счастье, которого ей уже никогда не знать. И она вспомнила вдруг, что это — ее отец, и затряслась в плаче, повиснув на нем.
Карл Краузе прижал к себе дочь:
— Лаурочка…
— Папа, — рыдала Лаура, — папа…
— Лаурочка, — прослезился Краузе, — ты уже большая… Ну, детка моя… Я же тут… И мамочка тут…
— Мамочка! — с отчаянием кинулась к Юлии Семеновне Лаура.
Слезы текли из продолговатых глаз Юлии Семеновны. Она окаменела. Дочь хотела ее обнять, но, почувствовав камень, вдруг пришла в себя.
— Бывает, — смущенно проговорила она и стала вытирать глаза рукавом, — бывает…
Она осмотрелась, нервно взяла свою сумочку, достала платочек:
— Бывает, мать… Я давно не плакала…
Юлия Семеновна оживилась:
— Лаурочка, все уже позади… Мы — вместе, все позади…
Лаура быстро кивала головою:
— Да-да-да-да-да… Ну, мать, все! Папа! Пошли на вокзал!
Карл Краузе сидел на деревянном вокзальном диване, откинувшись на высокую спинку.
Он забыл, почему сидит, забыл, что Лаура пошла звонить Юлии Семеновне, чтоб до ночи не ждала.
Люди какие-то ходили мимо, дети кричали, кто-то смеялся — все это почему-то занимало Карла Краузе тем. что не имело никакой связи, никакого смысла. Все, что он видел, казалось ему каким-то чужеродным и, может быть, даже вымышленным. И
