Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
— И кого-нибудь из твоих подруг… — начала было Юлия Семеновна, но Лаура перебила ее:
— Мать, отстань…
— Но я же хочу знать все!
Лаура отложила вилку:
— Всего ты никогда не узнаешь, мама. И знать тебе всего не надо. Правда, отец?
Краузе вздохнул. Добрые глаза его были тихи и печальны.
— Да, — сказал он, — обида, это, пожалуй, самое страшное… Но я это понял давно и был готов…
Он положил руку на руку жены:
— Я это понял в тот день, когда говорил с ним, помнишь, Юля?
— С кем? — спросила Лаура.
— С усатым.
— Ты говорил с Усатым? — удивилась Лаура.
Краузе улыбнулся:
— Говорил…
— О чем?
— О мировой революции. Он мне сказал, что не является специалистом по этому важнейшему вопросу.
Юлия Семеновна опустила голову:
— Ты его неправильно понял, Карл…
— Нет, Юля, мне даже повезло, потому что я его хорошо понял, — незлобиво возразил Краузе. — Он меня ударил первый и прямо в рану… И я понял, что бить меня будут по ранам… И не ошибся…
Юлия Семеновна смотрела на него с испугом.
— Когда ты его видел? — спросила Лаура.
Краузе снял руку с руки жены и взял спички:
— За двое суток до того, как меня захапали… После Испании.
— Ты была еще маленькая, — заторопилась Юлия Семеновна.
— Неужели? — вздернула плечом Лаура.
Юлия Семеновна опустила голову и сказала тихо:
— Я тоже была у него…
— Ты?! — расширила глаза Лаура.
— Когда тебя взяли, я добилась приема…
Лаура весело обняла ее:
— Ты у нас мать-героиня! Ну, и что же он тебе сказал? Тоже про мировую революцию?
— Лаура, — нежно, но твердо остановил ее Краузе, выпуская дым. Но Лаура не остановилась:
— А из-за папы ты тоже ходила?
— Лаура! — громче сказал Краузе.
— Из-за папы не ходила, — ответила Юлия Семеновна и робко посмотрела в глаза мужа. — Папа мне запретил это…
— Я запретил, — подтвердил Краузе. — Чтобы не навлечь беду на детей… Вы же были маленькие…
Юлия Семеновна вздохнула.
— Хрен с ним! — звонко воскликнула Лаура и вдруг посмотрела на мать с участием. — Но ты не огорчайся, мама, когда он подох — у нас бабы плакали! Старые большевички… Слышишь, мать? Одна старуха — слезами заливалась, спрашивала у кума! Он раскис и даже в санбарак ее отправил — валерьянку пить! Добрый такой кум был…
— Вот видишь, — встрепенулась Юлия Семеновна, — не все они…
— Конечно, не все! — перебила Лаура. — Этот был крупным гуманистом! Он нам говорил — кто будет хорошо работать — того будем хоронить в гробах! В виде премии! От каждого по способностям, каждому — по труду!
15
Карл Краузе получил новую квартиру примерно через месяц после возвращения. Похоже было — будто перед ним поспешно замаливают вину: ордер был на него, на жену и на дочь.
Но Настя, как всегда, оказалась предусмотрительной:
— Лаурочка нехай не едет! Мы с ней тут останемся! Дом по генеральному плану — на слом — и нам дадут по квартире!
Насте верили. Она уже была депутатом райсовета.
Настя хотела, чтобы Юличка Семеновна и дядичка Карл жили отдельно от всех: может быть, наладится у них любовь…
Квартира оказалась на Беговой. Соседство с Боткинской больницей огорчило Юлию Семеновну. Она сказала:
— Карл… Может быть, пусть там живет Иван… У них ребенок… Им нужнее.
Карл Краузе ничего не сказал. Он только согласительно кивнул. Юлия Семеновна почувствовала облегчение и даже повеселела.
И может быть, переехали бы на Беговую Иван с Анной и Танечкой, если бы не Наталья Чернецкая. Она неожиданно явилась на Молчановку поощрять Юлию Семеновну:
— Они же молодые! Это — молодая семья. Родители всегда должны помогать детям.
Юлия Семеновна не понимала, чего от нее хочет Наталья. Она куталась в платок:
— Ну разумеется… Разумеется… И Карл Яковлевич тоже хочет, чтоб они переехали… Дом этот скоро сломают по генеральному плану… И всем дадут квартиры… А пока мы потеснимся… Разумеется… Конечно, у них — ребенок… Пусть переезжают…
Наталья кинулась было обнимать Юлию Семеновну, но в двери стояла Настя:
— Ты что? Делишки свои пришла устраивать на чужой счет? Я вам всем хвосты прищучу! Я вам не дам нарушать советские законы!
— Настинька, — куталась в платок Юлия Семеновна, — но у Вани — ребенок…
— Вот пускай и добывает жилплощадь! Уже большой! А вашу квартиру я никому не отдам! Заявляю официально!
Наталья Чернецкая была непроста. Она понимала, что Настя — не Юлия Семеновна и тут ее коса, наткнувшись на Настин камень, непременно притупится и даже, может быть, выщербится. Наталья кинулась к Насте с объятьями, предназначавшимися только что Юлии Семеновне:
— Настя! Ты меня не поняла!
— Я тебя поняла! Я тебя давно поняла! Ну чего ты целоваться лезешь?
— Я хотела сказать, что очень рада за Карла Яковлевича и Юлию Семеновну! И Ваня с Анечкой будут за них спокойны! А то у вас здесь — тесно!
Когда Наталья ушла, Настя всплеснула руками:
— Ну — люди! Вот строй с ними коммунизм!
— Она как-то странно переменила свое желание, — сказала Юлия Семеновна, — она так заботливо говорила об Иване… И вдруг… Не понимаю…
— И понимать нечего! Переедете и — все!
— Неужели ты хочешь от нас избавиться?
— Тю на вас! — закричала Настя. — Она выгнать Ваньку хочет! Комнату ихнюю занять! А вы — слухаете! Всякую дрянь слухаете, а тех, кто вас любит, — не слухаете! Это я хочу избавиться? Я?! Кто на кухне спит? Кто с Лаурочкой ходил про Карла Яковлевича узнавать? Кто думает про вас день и ночь?
— Настинька, — испугалась Юлия Семеновна, — я же тебя очень люблю…
— А любите, так — слухайте! Избавиться!.. Да кто у меня есть кроме вас?! Все! Транспорт я доставлю и — живите себе!
Переезд пугал Юлию Семеновну. Новая квартира была пустой, чужой, без мебели, и она тоскливо думала о том — как они с Карлом разместятся. Как она останется с ним наедине.
Ее удивляли вещи — свидетели жизни с Карлом Краузе. Она давно забыла об этих вещах, однако Настя — помнила.
Готовясь к переезду, Настя достала из-за книжного шкафа подрамник с натянутым полотном. Это был портрет Юлии Семеновны, написанный в двадцать восьмом или в двадцать девятом году, когда Карл Краузе привел какого-то художника — молодого коминтерновца в блузе, с палитрой и красками. Палитра находилась в особом плоском ящике и краски — в ящике и кисти и все принадлежности. Юлия Семеновна позировала несколько сеансов. Художник был прилежен, портрет понравился Юлии Семеновне. Карл Краузе был в восторге.
