Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Нет. С меня этого предостаточно. Но революционный подъем необходим также… охранке, чтобы ловить смутьянов, оправдывая свою мерзкую деятельность. Вам это не приходило в голову?
— Весьма остроумно!
— Увы, Лидия Николаевна, ничего остроумного здесь я не вижу. Я только знаю, что владельческая, или, как вы изволите выражаться, хуторская, кулацкая земля родит в два раза больше, чем общинная. Потому что собственность выращивает хлеб и на камне…
— О да! Это выражение вашего Столыпина!
— Вот видите, он уже — мой… А ведь он не мой и не ваш… Вы, насколько я вас понимаю, видите в общине зачатки социализма. А я, извините, о социализме более высокого мнения.
Девицы сидели напуганно, ничего не понимали, слушали, приоткрыв ротики, перепалку госпожи революционерки с господином студентом.
— Вас послушать, — сказала Юлия, — в Столыпина стреляла охранка!
— Я этого не исключаю, Юлия Семеновна, — самодержавию он был так же неудобен…
— Вот это мило! Почему?
— Потому, что собственность — это свобода.
— Туманно! — воскликнула Лидия Николаевна.
— Как вам угодно… Но его проекты бессословного самоуправления — тоже удар по самодержавию…
— Вы живете за границей и потому не понимаете происходящего в России!
— Насколько я знаю, господин Плеханов тоже живет за границей.
— Я не разделяю взглядов господина Плеханова! Он больше не революционер! Он — кадет!
Неожиданно Мари хохотнула. Павел Кордин улыбнулся:
— Мария Семеновна! Кадет на палочку надет, не так ли?
— Так! Так! Так! Если все революционеры такие веселые, как Павел Михайлович, я согласна стать революционеркой! А вы все скучные! И все время тайничаете и злитесь!
— Ну хорошо! — примирительно сказала Лидия Николаевна. — Будем ждать подробностей… Вы, кажется, живете в Лемберге? Не приходилось ли вам бывать в Кракове?
— Я был там летом. Вас, вероятно, занимает Спуйня?.. Извините, Лидия Николаевна, в прошлом году в Париже я познакомился с симпатичным молодым человеком, бежавшим из Сибири. Среди оставленных в России друзей он называл ваше имя… Звали его Станислав. Не знаю, так ли его звали на самом деле…
— Он кашлял?! — вдруг вскрикнула Лидия Николаевна.
— Да… Но редко… Он был очень плох, но весел и мужественен…
Лидия Николаевна побледнела, поднялась:
— Пойдемте, пойдемте… Расскажите мне о нем… Он ведь умер… Извините меня, извините… Пойдемте, Павел Михайлович…
— Бедняжка, — сказала Наталия Александровна.
10
Павел Кордин не мог рассказать о Станиславе, в общем, ничего. Но его удивляло и даже вызывало странную ревность жадное любопытство Лидии Николаевны. Она просила повторять раз за разом — что он говорил, какая была погода, что он ел, как он смеялся и даже как он кашлял — приложив ко рту платок или прикрывшись рукой. Когда Павел Кордин сказал о беззаботности Станислава, Лидия Николаевна рассмеялась, и он поразился, увидав на ее глазах слезы.
Они виделись каждый день, и каждый день Лидия Николаевна требовала рассказа. Павлу Кордину самому уже казалось, что он долго дружил с этим человеком, который ему запомнился ярко и четко, как будто знал он его с детства.
«Вы любили его?» — хотел спросить он у Лидии Николаевны, когда они вчетвером (Юлия и Мари) гуляли вдоль балки.
— Смотрите, жук! — вскрикнула в это время Лидия Николаевна и показала зонтиком на огромного рогача, ползшего по желтеющей траве. — Осень, а жук! Странно!
Приходили газеты с подробностями убийства Столыпина, но Лидия Николаевна не затевала политических разговоров. Она перестала спрашивать о Станиславе, как будто переживая про себя услышанное. Состояние ее передалось Юлии и веселой, всегда счастливой Мари.
Паутинки поблескивали в покое желтеющих деревьев. Слетали, вяло кружась, невесомые листья. Тихая осенняя грусть, предшествующая расставанию (Берг телеграфировал, чтобы семейство ехало в Петербург), тихая грусть теплила Павла Кордина и Юлию.
Дома Михаил Яковлевич листал газеты:
— Два шанса было у России… Император Александр Второй и статс-секретарь Столыпин… Будет ли третий шанс?..
Газеты описывали подробности. Сенатор Трусевич прибыл по именному повелению расследовать злодейское убийство. Оказывается, пуля попала в орден — во Владимирский крест, разбила его, и при вскрытии были обнаружены осколки эмали. Коковцов был назначен премьер-министром враз, будто ожидал за дверью. Срочно была отставлена охрана, полковник Спиридович и какой-то корнет. Убийцу — анархиста Богрова — повесили торопливо, будто кому-то нужно было, чтобы он замолк, не успев ничего сказать… Августейшие особы прислали венки, — как отдаривались от семейства покойного. И службы, службы, панихиды — в храмах по всей России. Как будто что-то такое, чего не следует никому знать, заглушалось басовым ревом заупокойных молитв.
Неожиданная в Лидии Николаевне печаль по Станиславу, каждое слово о котором было для нее утешением, отдалила и от Павла Кордина реальность происходящего, то, ради чего Лидия Николаевна, казалась бы, жила. Не политика, не газетные страсти, а тихая тоска по не-сбывшейся любви заполонила неукротимое сердце революционерки, каторжанки, ссыльной, поднадзорной.
Но политика все-таки давала о себе знать.
— Может быть, вы и правы, — сказала назавтра Лидия Николаевна, — они не хоронят его, а как будто что-то прячут…
Павел Кордин вздохнул:
— Лидия Николаевна, самодержавие заинтересовано в общине, потому что община основа деспотизма. Это крепостное право без барина. Каждый мужик следит друг за другом. Что может быть надежнее для полиции? Стрелял-то заступник народный. Мстил за галстуки, за отруба, за переселенцев…
— Но его повесили!
— Потому и повесили, что смутьян. А там, глядишь, как бы он в святые не попал.
— Иудей — в святые?
— Это бывало в истории…
— И все-таки Столыпин был вешатель!
— Лидия Николаевна, мне кажется, что самодержавию сейчас очень удобна такая пропаганда. Разумеется, оно будет хватать пропагаторов. Но только для порядка.
Лидия Николаевна ничего не сказала, прошла вперед по тропинке, потыкивая зонтиком в кору деревьев. Мари шла за нею.
— Присядем-ка, — сказала Юлия Павлу Кордину и показала сваленную давней бурей вербу Верба лежала навзничь, но молодые, нынешнего года побеги тянулись вверх, шелестя желтеющими стрельчатыми листьями.
— Давайте попрощаемся, Павел Михайлович. Завтра мы едем… Да и вам, наверное, уже пора в вашу Школу Политехничиу… А все это останется без нас… До будущего года… Субъекты познания уедут, а объекты останутся… Не могут же они исчезнуть только от того, что мы перестанем на них смотреть?..
— Ю, — неожиданно для себя сказал Павел Кордин, — мне нравится, как вас называет сестра… Берегите себя… Вы мне очень дороги…
— Вы мне тоже… Не знаю почему…
Неожиданно она шагнула к нему, взяла за плечи поднятыми руками и приложилась щекою к его груди.
Он
