Александр Самойленко - Долгий путь домой

Снизу, от магазина, отделанного белым сайдингом, лошаденка тянула вверх телегу, в аккурат в направлении дрезины. Она брела самостоятельно, без понуканий, словно возницы рядом с ней и вовсе не было. Мужичок тоже топал сам по себе и что-то пел, точнее, горланил. Грим напряг слух. Доносилось что-то знакомое, но что именно, Грим уловить не мог. Наконец тот приблизился, Грим услышал слова и обомлел. Он сразу узнал и песню и того, кто пел. Мужичок самозабвенно орал:

– В кейптаунском порту с пробоиной в борту «Жаннетта» оправляла такелаж!

Грим вскочил на дрезину, раструбом сложил ладони у рта, заорал в ответ:

– Они идут туда, где можно без труда достать себе и женщин, и вина!

Мужичок споткнулся и замер в нелепой позе, как памятник самому себе. Лошаденка, не обращая на него внимания, продолжила свой путь. Грим понял, что сразил мужичка наповал, и радостно прокричал:

– Где пиво пенится, где пить не ленятся, где юбки новые трещат по швам!

Памятник ожил. Мужичок сорвал шляпу с головы, заметался, будто по нему стреляли, и, обгоняя лошаденку, ломанулся вверх по склону, как в атаку, с истошным криком:

– А-а-а-а!

Грим ждал его у дрезины, раскинув для предстоящего объятия руки, подгонял песней:

– У них походочка, как в море лодочка!

Мужичок с разлета, по-обезьяньи, запрыгнул на Грима, обнял руками-ногами и повис, как паук.

– Ванятка! Ёханый бабай! Я как заслышал, сразу понял, что это ты! Ванятка!

Грим, растроганный, держал мужичка под задницу, прижимал его к себе как ребенка.

– Гордик, ну слазь, ну чего ты, Гордик! – Грим дрожащим от волнения голосом сказал Машеньке:

– Друг мой. Мы с детства, с одного горшка… Гордей зовут.

Гордей наконец сполз с Грима. Глаза его были полны слез. И сразу стало понятно, почему он – Гордик. Про таких говорят «маленькая собака до старости щенок». Ростом Гордик был Гриму до плеча, тощий, большеголовый, очкастый. Он отступил назад, встал, умиленно прижав руки к груди. Смотрел на Грима, как на чудо, явившееся с небес, которого Гордик ждал десятилетиями, каждый день. Очки его, старые, чиненые изолентой, с тусклыми стеклами, сидели на утином носу криво, одну дужку заменял шнурок, накинутый на ухо петелькой. На Гордике была соломенная шляпа с высокой тульей, больше похожая на мятую кастрюлю. Затем следовала фуфайка на голое тело, из-под которой на изношенные сапоги нависали просторные, как казацкие шаровары, парусиновые штаны. Мария Владимировна разглядывала Гордика с живейшим веселым любопытством, как человека, который только что раздел огородное пугало. Гордик перехватил этот её взгляд, виновато развел руками и вдруг сказал:

– Да-а, моветон…

Мария Владимировна поперхнулась от изумления.

– Что ты сказал?! – спросил Грим.

– Я сказал «моветон», значит «никуда не годится». В смысле одет я неважно, – небрежно объяснил Гордик. – Это по-французски.

– Ни фига себе! – У Грима открылся рот. Мария Владимировна был в восторге от Гордика. Протянула ему руку, представилась:

– Мария.

Гордик галантно пожал ладонь, заинтересованно оглядел Марию Владимировну, сделал ей комплимент:

– Да-а! Маша, да не наша!

Грим посмеивался, наблюдая за Гордиком. Тут подоспела, приплелась лошаденка, встала рядом с дрезиной и мгновенно задремала. Дно телеги было завалено полными мешками, пакетами, хозяйственными сумками. На каждой поклаже были пришиты полосы белой ткани с надписями «Барсуки», «Оглобли», «Сороки»… На самой маленькой торбочке, пошитой из клеенки, состеганной по швам шпагатом, было написано «Трындычиха».

– Это что?! – спросил Грим. Гордик важно сказал:

– Это адресное обеспечение населения Славяново продуктами питания. Сегодня день закупа! Они кладут список и деньги в свои сумки, а я приезжаю сюда на закуп. Ну-ка помоги перекидать…

Втроём они перетаскали на дрезину содержимое телеги, Гордик метался туда-сюда от телеги к дрезине, командовал – что куда положить и при этом восторженно восклицал:

– Ну Ванятка, а! Это ж натуральное явление Христа народу! – вдруг опять брякнул по-французски: – Полный комильфо! Маня, садитесь поудобнее, сейчас полетим с ветерком! А, Ванятка!

Мария Владимировна, обессиленная от смеха, забралась на дрезину.

– Ну надо же, Маней стала! Тут тебе, Маня, и «моветон», и «комильфо»! Гордей, вы меня просто уморили!

Гор дик, услышав обращение к себе по полному имени, расправил плечи, щелкнул каблуками сапог, бросил подбородок на грудь.

– Всегда в вашем распоряжении, мадам!

Грим с деланной строгостью погрозил Гордику пальцем.

– Ты дурочку не ломай, какая она тебе Маня. Она графиня, понял? Графиня Грушницкая Мария Владимировна! Так что поддай пиетету!

Потрясенный Гордик смятенно посмотрел на «Маню».

– Правда, что ли?!

– Пардон, месье, – ехидно сказала Мария Владимировна. – Именно так, натуральная графиня!

Гордик подобрался, одёрнул на себе фуфайку и на этот раз согнулся в полупоклоне, как вышколенный дворецкий.

– Графиня в наших пампасах… Ну, теперь полный комильфо! – и пошел к лошаденке, бросая восхищенные взгляды на графиню. Достал из внутреннего кармана два куска сахара, ржаную горбушку. Скотинка оживилась, взяла с ладони свой заработок, неожиданно громко захрустела рафинадом. Гордик погладил лошадёнку, поцеловал её в морду. Выудил из штанов сотку, набрал номер.

– Мироныч, я разгрузку закончил. Свисти Изабеллу!

Какой-то Мироныч где-то свистнул. Звук был доступен только лошадиному уху, Изабелла неожиданно шустро развернулась хвостом к дрезине и, кудивлению Грима и Марии Владимировны, резво поскакала вниз, осаживая задом телегу.

– Это у нее борзость такая только по свистку, – объяснил Гор дик, – там Мироныч ей тоже сахару даст. Мы с ним дрессировку такую ей сделали, чтобы она и груз мне сюда возила, и назад бегала. Ну что, погнали? Давай, Ванятка, в две тяги, щас она у нас пулей полетит!

Они взялись за толкач, стронули дрезину с места, но тут Гордик вдруг тормознул «пулю». Навел на гостей задумчивый взор и осторожно спросил:

– Вы надолго?

Грим неопределенно пожал плечами, вопросительно посмотрел на Машеньку. Та, подумав маленько, тоже осторожно спросила Гордика:

– А что?

Гордик проявил решительность.

– Хорошо, поставим вопрос иначе. Проставляться будете?

– А-а-а, вон оно что! – воскликнула Мария Владимировна. – Как это я сразу не подумала! Гордей, мы обязательно будем проставляться. Это, как я понимаю, святое, да? Командуйте, что надо делать.

– Тут, я извиняюсь, от денег зависит… – уклончиво сказал Гордик, отведя глаза в сторону.

– А это без проблем! – лихо сообщил Грим, уже и сам заинтересованный предстоящей деревенской гулянкой. Гордик воспрял, демонстрируя пиетет, обратился к Марне Владимировне:

– Графиня, вас не затруднит подождать нас минут сорок? Мы мигом…

– Как скажете, Гордей. Мы в вашем распоряжении!

После таких слов графини, Гор дик понял, что руки у него развязаны.

– За мной! – скомандовал он Гриму, и они зашагали вниз, к магазину. Под уклон шли легко, размашисто. Грим жадно озирал окрестности, уже что-то припоминая. Далеко справа, вдоль реки, по плавной дуге, ползла, поблескивая окнами вагонов, синяя гусеница поезда, и оттуда ветер приносил тревожащий душу перестук колес «ту-ку-тук, ту-ку-тук». Земля под пронзительно голубым небом позеленела, стала нежной, ласковой и на ней, как брызги солнечных лучей, светились одуванчики. Они шли, разговаривая, но разговор был какой-то дерганый…

– Где же ты был, Ванятка? – спросил Гордик, умиленно поглядывая снизу вверх на друга детства.

– Эх, одним словом не скажешь… Кстати, меня теперь там Гримом зовут, – он неопределенно махнул рукой куда-то туда, в пространство. Гордик насупился, быстро глянул на Грима, как на чужого. После этого долго шагали молча… Гордик буркнул:

– Не понял…

– Так получилось, это долго объяснять. Какая разница, как зовут человека…

Гордик остановился, будто споткнулся. Жалобно, с надеждой в голосе, спросил:

– А в душе ты кто теперь?.. Ты остался Ваняткой?

Грим, растроганный, обнял друга детства, прижал его голову к своей груди и они замерли, постояли молча, справляясь с волнением. При этом ветхая шляпа Гордика смялась в пук соломы.

– Это ничего, – бормотал Грим. – Ничего… Мы сейчас тебе новую шляпу справим. Это всё ничего…

Через время Мария Владимировна, уже с венком одуванчиков на голове, увидела бредущую к дрезине Изабеллу. В телеге возвышались два ящика водки, три коробки пива и гора пакетов. Гордик шествовал, держа Грима за руку, как его ребенок. На голове его красовалась кепка с длинным козырьком, над которым красным было начертано «SUPER GOLF». Теперь Гордик выглядел так, будто своя у него была только кепка для гольфа, а остальное он снял с огородного пугала.

…Дрезина, раскатившись, пошла, побежала ходко, с перестуком колёс, который перекликался с озорным звоном бутылок. Гордик и Грим гнали её в четыре руки и горланили: