Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Как и все в те годы, он жадно глотал периодику, и на него, как и в общем на старшее поколение Айкиной семьи, этот поток вновь открытой истории, хлынувшей из архивов, воздействовал много сильнее, чем на среднее, хотя бормочущий “Голос Америки”[6], под который он засыпал, был и раньше в их доме в порядке вещей. В один из обязательных Айкиных приездов на каникулы Илья Леонидович вдруг поздним вечером вышел из спальни, чтобы поделиться с остальными только что услышанным известием. Спрятав под подушку “Анжелику в Новом Свете”, Айка, боясь пропустить интересное, выскочила из постели, но тут же была отправлена восвояси, всё же успев расслышать, что днём из Нью-Йорка был выслан по подозрению в шпионаже аккредитованный при ООН корреспондент ТАСС Кирилл Успенский. Кира, как называли его у них дома, мамин ровесник, был сыном старинного друга Ильи Леонидовича, занимавшего высокую должность в Главном управлении погранвойск. Когда-то их семьи вынашивали застенчивую надежду на брак между детьми; отчасти с этой целью и была предпринята Тонина абитуриентская экспедиция. Она прожила в просторной квартире Успенских на улице Горького до середины лета, но, почуяв засаду, тихо сбежала в студенческое общежитие.
За год-полтора до кончины Илья Леонидович обмолвился в разговоре, что будь у него возможность начать жизнь сначала, он бы хотел стать священником. Церковь он, правда, не посещал, да и был ли крещён, неизвестно, и после никогда к этой теме не возвращался. Но и однажды произнесённые, эти слова приоткрывали краешек какой-то совершенно иной жизненной альтернативы, мысленно им допущенной – и пугающей, потому что ни Айки, ни Тони – да никого из них!.. – в этой другой его жизни быть не могло.
15
Отпущенные им супружеские годы Коханчики прожили ярко, весело и легко, изящно огибая, где возможно, острые углы и до последнего общего дня оставаясь парой, в которой спесь одной стороны удерживали под контролем здравомыслие и благородство другой, чья осторожность, напротив, взбадривалась отвагой и авантюрностью первой. Всё и всегда у них выходило поровну и обоюдно. Даже за свою давнюю досвадебную вину Тамара сполна расплатилась одним эпизодом в Алма-Ате, отчаянно приревновав Илью (похоже, не без причин) к молоденькой секретарше. Что уж тут поделать, если та и впрямь была писаной красавицей – в духе Брижит Бардо, только гораздо лучше, как признавали все очевидцы этой истории, включая её участников. События развивались безудержно, так что дошло до подмётных писем, самой же Тамарой Демьяновной изготовленных из газетных вырезок и лично ею доставленных в только что вскрытых конвертах Илье Леонидовичу по месту службы. Это случилось в самый разгар рабочего дня – и к объяснимому ужасу упомянутой инженю, вынужденной доложить начальнику о визите его супруги. Не вдаваясь в детали, он вынул из ящика письменного стола табельный пистолет и тихо сказал жене, заперев перед тем дверь изнутри, что если она продолжит начатый разговор в его кабинете, то он прямо здесь, у неё на глазах, и застрелится. Следующий акт спектакля представлен был вечером, в домашней обстановке, более располагавшей к импровизациям. Следуя вдохновению, драматическая героиня исполнила сцену со вскрытием пачки бритвенных лезвий (весьма дефицитных Wilkinson Sword), предполагавшую ответное самоубийство. Партнёр не оплошал, успев предотвратить трагедию в последнюю секунду. И годы спустя эта сцена, неоднократно разыгранная в форме репризы комическим дуэтом Коханчиков, вызывала в семейном кругу гомерический хохот. Флёр водевиля присущ был их браку на всём протяжении; в полном согласии с общей картиной день его рождения приходился на Восьмое марта, только подстёгивая пересуды: чем-де она, с её-то характером, заслужила такой подарок судьбы.
Они никогда не скучали. Любили, оставшись вдвоём, что-нибудь приготовить, и было одно блюдо, быстрое и простое – свежий судак, которого он привозил с рыбалки, припущенный в солёном кипятке и заправленный после топлёным маслом с варёным крутым яйцом и мелко нарубленным подмаринованным луком[7]. Это был тот единственный повод, по которому Тамара Демьяновна не отказывалась за компанию с мужем выпить стопочку водки. Сдаётся, что из таких мелочей, совсем незначительных и неважных, но изо дня в день превращаемых в миниатюрный праздник, и состояла по большей части вся их счастливая, обыкновенная жизнь.
Часть вторая
Витруки
1
К восторгу двухлетней Айки, которая привыкла видеть маму только на студенческих каникулах, летом 76-го Тоня вернулась в родительский дом, обустроенный к этому времени в Риге. Список её московских приобретений (в котором до того значился единственный, хоть и бесценный, пункт) пополнился дипломом МГУ и модной стрижкой “сессон”, к которой она на редкость удачно подобрала оттенок волос. Взрослая худоба успела внести уточнения в абрис её лица, чуть заострив подбородок и скулы. Она перестала выщипывать брови и выучилась курить. Закипающий было материн гнев погасил Илья Леонидович, нашедший манеру дочери неожиданно элегантной. Он подарил ей тяжёлую зажигалку и стал оставлять на журнальном столике пачку Marlboro, которой ей хватало на целую неделю. Стараниями замирённой Тамары Демьяновны Тонин небольшой, но толковый гардероб пополнился красным двубортным пальто и белыми джинсами.
Очень кстати в приморской республике обнаружился спрос на её экзотическую специальность “ихтиология”. Тоня без труда нашла работу по профессии, даже с перспективами, и через год, с прибавкой к зарплате, уже заняла должность повыше. В июле ей предстояла первая самостоятельная командировка в Рою, прослышав о которой, Айка применила все запасы хитрости, чтобы внушить маме мысль взять с собой в поездку работящую ответственную дочь. И они – две недели! – прожили – только вдвоём! – у самого синего моря в бревенчатом рыбацком домике на сваях.
“Банга”, рыболовецкий колхоз-миллионер, наладивший большое консервное производство, славился на всю страну своими шпротами, но развивал и другие новейшие направления. В то лето в специально построенной лаборатории начались опыты по искусственному разведению форели в солёной воде, к которым Антонина была привлечена в качестве научного эксперта. Каждое утро, плотно позавтракав, они с Айкой шли на работу берегом моря к экспериментальному павильону, где плавали в стеклянных резервуарах прекрасные серебряные рыбы. Тысячи рыб! Их можно было гладить по спине, от головы к хвосту, чтобы не уколоться, и Айке поручалось их кормить питательными гранулами, от которых пальцы до самого вечера пахли столярным клеем. Тем времен Антонина в синем рабочем халате замеряла
