Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Борщ Натальи Григорьевны, очень густой, был бордовым от свёклы. На казачий манер она заправляла его жёлтым лежалым салом с душком.
Сводный внучкин борщ вышел ярко-красным. Не позабыв Тамарину ложку, сало в заправке она заменила свежим утиным смальцем, смешанным с чесноком, а хрустящие шкварки из кожицы, подсолив, подавала к борщу отдельно.
4
Впервые сойдя на перрон с подножки фирменного Latvijas Ekspresis в новой синей куртке с лягушонком на груди и грациозно сдвинутом на ухо белом берете, Айка с удовольствием обнаружила, что и в Москве её тоже все очень любят, прекрасно помнят и страшно по ней соскучились. Сама она при этом никого не узнавала, как ни напрягала мышцы памяти, словно вернулась к своим после тяжёлой контузии – но ощущала себя совершенно как дома.
Ещё одни бабушка с дедушкой жили на 3-й Фрунзенской улице, в двухкомнатной квартире, с порога ослеплявшей сказочным богатством. Сокровища, щедро выставленные напоказ, заполняли просветы между шеренгами книг. Книги толпились на полках, которыми сплошь забраны были стены просторного холла и коридора, тянувшегося до кухни на добрых два десятка Айкиных шагов. Роты томов, томиков и томищ теснились вплотную в два ряда, плечом к плечу отвоёвывая жизненное пространство, и принуждали хозяев сдавать, отступая, стенку за стенкой – не только в гостиной и спальне, но и на кухне, и даже в уборной. Между отдельными батальонами располагались в художественном порядке большие морские раковины необычайных оттенков и форм, серебряные кубки и кувшины, изгибистые статуэтки из разноцветных пород древесины, изображающие полуголых лианоподобных женщин, свирепых быков, обезьян и мужчин в тюрбанах и длинных юбках. Среди них восседал по-турецки слон с человечьим пузом. Второй, такой же пузатый, возлёг на боку, откинувшись на подушки. Тут же, как в музее, были выставлены расписные пасхальные яйца и воинские награды, матрёшки с японскими лицами, шёлковые веера и драгоценные камни величиной с кулак.
У изумлённой Айки глаза разбегались в стороны, но оказалось, что это не всё. Погремев чем-то увесистым в тёмной кладовке, новая бабушка извлекла из нафталиновых недр тяжёлую проволочную корзину, доверху набитую солдатиками, маленькими танками и бронетранспортёрами. А за ней, к полному и окончательному внучкиному ликованию, – пыльный чемодан с электрической железной дорогой!
В большинстве своём чудесные диковинки прибыли в Москву из дальних стран, которые, как пояснил малознакомый папа в ходе обзорной экскурсии по квартире, дедушке пришлось посетить по служебной необходимости. Самым невероятным из всех его приключений Айка сочла предпринятое в 1952 году путешествие в Лондон (столицу Парижа), где дедушку поселили в одной гостинице с Чарли Чаплином, имевшим чудно́е обыкновение здороваться при встрече с прочими гостями, справляясь у всех без разбора, как они поживают. Айка немедленно вообразила, как, семеня влево и вправо, Чарли спускается мраморной лестницей в зал ресторана, уставленный пальмами в кадках. Помахивая тростью, он обходит накрытые столы, весело задирая насупленных постояльцев, пока остальные смеются и аплодируют, только что не падая от хохота со стульев!.. В некоторых странах, продолжал папа, поигрывая жёлтым карандашом, служившим ему указкой, – точнее, в Германии и в Индонезии, – им повезло побывать всей семьёй и даже прожить там всем вместе несколько лет. Ты, Анна, тоже, подвёл он итог своей речи, скоро поедешь с нами в Германию, хотя, если честно, Айке гораздо больше хотелось попасть в Индонезию. Или, на крайний случай, в Индию или в Африку, где, как ей было известно, ездили на слонах.
Нового дедушку звали Василий Иванович Витрук. Он был десятью годами старше своей жены, и этот факт ненавязчиво ею подчеркивался при каждом удобном случае. Видимо, поэтому разница в их возрасте представлялась всем куда значительней, нежели была на самом деле, сообщая образу Василия Ивановича, которому в то время не было и шестидесяти, черты легендарной исторической личности, чудом дожившей до наших дней. А ещё вернее, сохранённой ею для потомков в почти первозданном виде ценой энергичного самопожертвования.
Справедливости ради надо назвать и вторую причину, из-за которой Василий Иванович казался существенно старше остальных членов семьи (сделавшейся за короткий срок неожиданно многолюдной), не исключая Ильи Леонидовича. Разделявшие двух полковников семь с половиной лет оборачивались на деле гигантским разломом, возникшим в сороковые между восемнадцати-двадцатилетними фронтовиками и их недосверстниками, которых, к досаде последних, назначили против их воли всего лишь “детьми войны”. Старшие стали для них беспрекословным примером, ни при каких обстоятельствах не подлежащим критике.
О “работе” дедушки Василия “под прикрытием” в Западном Берлине, “волнениях” в Венгрии в 56-м, попытке переворота в Джакарте в 65-м и “событиях” в Чехословакии 68-го, которые он воочию и, если судить по наградам, отнюдь не бездействуя наблюдал, Айке предстояло узнать много позже. Ласковой близости между ними так и не зародилось, и вовсе не по причине каких-либо предубеждений со стороны Василия Ивановича, хотя в негативной оценке влияния Тониной матери на поведение девочки все Витруки оказались единодушны. Просто отведённое для такой привязанности место в Айкином детском сердце уже безраздельно принадлежало деду Илье. Обладая заслуженным авторитетом – и по умолчанию особым внутренним миром, – Василий Иванович не обладал ни статью, ни стилем, ни обаянием, ни чувством юмора Ильи Леонидовича. Он был предельно скромен и строг, не имея привычки ни нравиться людям с первого взгляда, ни быть безусловно любимым и, кажется, вполне довольствуясь всеобщим уважением, которым был окружён. Менее же всего Василий Иванович склонен был к пустословию, да и в целом к беседе, делая исключение, лишь если встречал в свой адрес глубокий почтительный интерес. Чаще всего Айка видела его за письменным столом в гостиной, пишущим или читающим толстую книгу. Читать только сидя за идеально чистым столом было одним из его непреложных правил, и лишь скрепя сердце он мог примириться с его нарушением прочими домочадцами.
Происходя из семьи крестьянина-единоличника, всю свою жизнь он был занят самообразованием, выучил английский и немецкий, так что мог читать на них военные мемуары, хотя и прибегая часто к помощи словаря, и собрал не просто большую, но очень толковую библиотеку мировой классической литературы. Толстого, которому отводилась отдельная книжная секция, Василий Иванович не просто любил, а знал чрезвычайно подробно, прочтя, и не раз, с карандашом самое полное собрание сочинений и всегда держа под рукой на столе ещё довоенный, но образцовой сохранности четырёхтомник “Войны и мира”
