Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
С радостным воплем она бросилась их догонять. Обернувшись, все четверо посмотрели недоумённо сначала на Айку, потом друг на друга и только пожали плечами.
– Эй, вы чего! Я вам кричу-кричу…
– Кто эта девочка? Мы её знаем?
– Нет, это чужая девочка. Какая-то незнакомая.
Они её не узнавали.
– Это же я! Ваша Айка!
– Она говорит, что она наша Айка.
– Разве это может быть наша Айка? Наша – чистенькая и нарядная. А эта вся мятая и перепачканная…
Айка торопливо принялась счищать с незабудок мокрый песок.
– И потом, наша Айка никогда не уходит из дома без разрешения!
И она, с облегчением разревевшись, кинулась к маме, чтобы скорей уткнуться лицом в это родное платье, хлюпая носом и втягивая что есть силы любимый, счастливый, свежий весенний запах её цветочных духов.
11
Краеугольным камнем бытия, по версии Тамары Демьяновны, был её ритуальный еженедельный борщ, в своём идеальном изводе – из жирной мясистой утки. Таинство его приготовления начиналось ещё ранним утром церемонной, с корзиной, поездкой на рынок на чёрной мужниной “Волге” с шофёром. Нарядную причёсанную внучку она брала с собой, справедливо считая подобные экспедиции полезными для развития.
Центральный рижский рынок располагался рядом с кирпичным кварталом “красных амбаров”, в которых при гитлеровской оккупации развёрнуты были авиационные мастерские. Рыночные павильоны – ряд утопленных в землю циклопических полупризм – ещё раньше служили ангарами для боевых дирижаблей.
В рыбном, в вощёной обёртке брали немного салаки горячего копчения или филе малосольной макрели в душистых, крупно молотых пряностях. В сезон покупали миног, окутанных сероватым мутным желе. За рыбным, по убывающей нумерации, шли фрукты-овощи, следом молочный. В последнем и самом любимом Айкином павильоне, № 1, торговали мясом. Длинные мраморные прилавки сияли прохладной храмовой чистотой. Толк в готовке Тамара Демьяновна знала, и видно было, с каким вкусом и удовольствием выбирает она непотрошёную птицу, уточку, а не селезня, определяя по запаху разницу; за обедом у каждого в тарелке обязательно оказывалось круглое жёлтенькое яичко. Не отрываясь Айка смотрела, как человек в колпаке и кожаном фартуке поверх накрахмаленного халата заносит над плахой огромный топор и как точно, одна за другой – ччоппп! ччоппп! – отпадают от края, надрезанного ножом, безукоризненные котлеты с косточкой и повторяющимся узором сливочно-белых прослоек говяжьего жира.
В один из походов Айка доверительно сообщила бабушке, что собирается, когда вырастет, тоже стать мясником. Сказав, сама же перепугалась, глядя, как та изменилась в лице. Вечером, лёжа в кровати, Айка прислушивалась, как они с мамой встревоженно обсуждают её расстроенный уже некоторое время сон: просыпаясь глубокой ночью, ребёнок кричал без слёз, но объяснить, отчего, не мог. Предположив, что странная утренняя фантазия может быть как-то связана с приступами бессонницы, Айку решили показать хорошему невропатологу.
Перво-наперво, наколов палец пёрышком, выжали бусинку крови. Было почти не больно, даже интересно: смотреть, как она тонким столбиком, точно в термометре, поднимается по стеклянной трубочке с цифрами и полосками; трубочку Айке вручили в награду за смелость. Старенький, как из книжки Чуковского, доктор-профессор в шапочке ласковым тоном спросил, не тревожат ли её по ночам сказочные герои, во сне или, может быть, наяву, прячась под столом или за шторами? Вопрос был такой очевидно нелепый, что Айка промолчала, решив притвориться из деликатности, что не слышит. Настаивать он не стал, принявшись стучать по коленкам резиновым молотком, отчего ноги сами собой подскакивали – тоже не бог весть какого ума предприятие, но, поразмыслив, Айка не нашла в нём ничего оскорбительного и вежливо улыбнулась. По результатам осмотра врач прописал коричневое лекарство (столовая ложка на ночь), пахнувшее какао, приторно-сладкое, с горьковатым химическим привкусом.
Просыпаться без веских причин она перестала, но слабость к хорошему мясу осталась при ней на всю жизнь. Сама став хозяйкой, она находила какое-то архаическое удовольствие в неторопливом выборе лучшего отруба на прилавке, определяя по цвету и лоску на срезе свежесть и качество, в его последующей разделке, в поиске рецепта, подходящего лучше всего ко времени года и случаю, и, уж само собой, в артистичном, вдумчивом ритуале приготовления.
12
Из павильонов шли к деревянным уличным навесам за повседневными овощами и свежей зеленью. Перед уходом всегда покупали букетик цветов. Ранней весной – медуницу, нарциссы или фиалки. В мае сирень, самую тёмную, шоколадно-лиловую, к ней пару веток белой. Нарядный цветной горошек или садовые ромашки – летом. Осенью – астры и хризантемы, остро пахнущие морозцем, первым, бесснежным, чуть прихватившим палые листья, и очень любимые Айкиной мамой. Уйти без цветов не получалось, хотя Тамара Демьяновна и сама их тоже выращивала. С апреля на подо-
конниках в струнку выстраивались горшочки с рассадой, ожидавшей отъезда на дачу. Балкон цвёл до первого снега, в несколько смен. Зимой на окне холодели подолгу фарфоровые цикламены того студёного утреннего оттенка, который позаимствовал у них своё название.
Цветы она высаживала простые и без капризов: душистый табак, восковую бегонию с кисленькими лепестками, анютины глазки, петуньи и примулы всех возможных окрасов. Очень любила пряные бархатцы, зовя их по-украински чернобривцами, и ноготки, которыми, высушив на льняном полотенце, лечила семью от всех обыденных хворей.
Стерильные розы на длинных стеблях Тамара Демьяновна не признавала вовсе, и много позднее внучка ловила себя на унаследованной неприязни. Сама она больше всего любила гортензии – полудикие, те, что в Сочи растут вдоль горных дорог, цвета линялых джинсов и февральского неба, когда облачка на нём ветхие, перисто-рваные – этот сиротский оттенок, прелестный и жалкий, застиранный до розоватого, бывает ещё у отцветающих незабудок. Яркой и победительной красоте сортовых цветов она с ранней юности предпочитала хрупкость и зябкость, выискивая накануне весны в слякотных и тёмных подземных переходах дикий кавказский морозник, чьи ломкие пучочки изредка ей попадались между снопов мимозы, завёрнутые в газету, бледные или с прохладным румянцем и травянистыми ве́нками – моль слюдяная: казалось, до дома не донести, а стояли подолгу. Потом они вовсе исчезли – а может быть, просто она реже стала спускаться под землю.
13
Приохотившись к европейскому стилю жизни, Коханчики порешили, что в Латвии и осядут, тем более что к пятидесяти годам Тамара Демьяновна вдруг отыскала своё призвание. Домохозяйка с тридцатилетним стажем, она ни с того ни с сего устроилась на работу в ультрасовременный новый санаторий Rīgas Jūrmala, предназначенный подкреплять дряхлеющее здоровье высшей советской номенклатуры. “Встречающий администратор”
