Останемся друзьями - Хейзел Хейс
Когда мне было девять, я увидела, как в переулке за моим домом орава мальчишек швыряет консервные банки с томатным супом в тощую старую собаку. Едва они ушли, я достала из холодильника куриную ножку и вынесла собаке. Завидев мое приближение, она забилась в угол: не рычала и даже не скалила зубы, просто глядела на меня, дрожащая и напуганная. Помню ее лапы, скребущие землю в попытке отползти дальше, но дальше была бетонная стена. Я протянула ей курятину, однако собака не двинулась с места, поэтому я начала водить мясом перед ее мордой. Тут она кинулась на меня, вонзила зубы в мою руку и бросилась наутек.
На мой крик прибежала мама и увидела меня посреди того, что походило на поле битвы: вокруг валялись ошметки красного супа, которым также была забрызгана стена. Бедная моя матушка издала вопль ужаса.
– У меня остался шрам, – говорю я, показывая правое предплечье Наде.
– Отчего вы вдруг вспомнили ту собаку? – спрашивает она, хотя уже знает ответ. Психотерапевты часто так делают.
– Той ночью я примерно так вела себя с Тео.
– Ясно.
Надя хмурится, обдумывая что-то, затем спрашивает:
– Вы когда-нибудь сердились на ту собаку за то, что она на вас набросилась?
– Нет, – говорю я, – она просто была напугана до смерти.
– Но вы сердитесь на себя за то, что набросились на Тео.
– Я так не говорила.
– Тем не менее сердитесь?
– Да.
– Почему?
– Потому что я должна держать себя в руках. Я же не собака.
Надя улыбается.
– Знаете, мы ведь не так уж отличаемся от братьев наших меньших, особенно когда нам страшно.
Надя просит продолжить историю с Тео. Наиболее отчетливо мне запомнилось нестерпимое желание уйти домой. Я хотела вернуться в свою собственную постель. Хотела услышать за стеной мамин храп. Хотела свое одеяло, свою зубную щетку, свои светящиеся в темноте звезды над головой и знакомый скрип половиц под ногами. Однако Тео не отпустил меня одну в таком состоянии: позже он рассказывал, что у меня чуть ли глаза не закатывались от измождения. Поэтому он уложил меня в постель и гладил по волосам, пока я не заснула, и в полусне я продолжала извиняться. Тео лег спать на полу у кровати, а утром принес мне чашку чая. Потом я ушла домой, сгорая от стыда и убежденная, что он больше не захочет меня видеть.
Я не разговаривала с ним несколько дней. Не могла. Физически не могла. Каждый раз, когда я хотя бы представляла его лицо или думала о его имени, все вдруг становилось слишком ярким и слишком громким, грудь сжимали тиски, желудок переворачивался и затылок охватывало жаром, словно к нему поднесли раскаленный утюг. Я отвлекалась как могла, но осознавала, что рано или поздно должна с ним увидеться. А когда увиделась, осознала, что должна с ним расстаться.
Он не понял, почему я его бросаю. С его точки зрения, между нами произошла глупая ссора: ему плевать на татуировку, он жалеет о сказанном и о том, что меня огорчил. И, быть может, снаружи я походила на просто очень расстроенную женщину, однако я чувствовала, что борюсь за свою жизнь.
Оставалось лишь желание сбежать. В голове роились мысли, причем вполне логичные… Слишком рано. Зря я поторопилась окунуться в новые отношения. Все слишком быстро стало серьезным. Я не готова. Мне не нужен мужчина. Мне не нужны лишние волнения. Лучше со всем этим покончить. Лучше разорвать отношения и посвятить время себе.
Я продержалась неделю.
Едва я избавилась от давления, связанного с Тео, исчезли и все симптомы: тяжесть в груди, тошнота, жар в затылке. Я чувствовала себя вполне нормально. И внезапно решение порвать с Тео показалось мне слишком радикальным. Мне его не хватало. Я хотела быть с ним. Поэтому я ему позвонила, чтобы объясниться.
Струсила, сказала я. Нервы. Возможно, отчасти тревожность. Или даже ПМС!
Мы договорились встретиться на выходных, сходить в кино и в кафе. Тео согласился, что наши отношения развиваются слишком быстро, и прежде чем попрощаться, сказал, что не хочет торопиться. Сказал, что спешить некуда, что он счастлив просто быть со мной, и он подождет, если мне понадобится больше времени.
ОН ПОДОЖДЕТ?!
И как по щелчку пальцев все прежние ужасные чувства нахлынули вновь.
Нет.
Мне это не нужно.
Верно?
Я хотела быть с ним.
Но не хотела чувствовать себя подобным образом. Ради всего святого!
Так не должно быть.
Мне следовало радоваться.
Почему же я не могу радоваться?!
– И вот тогда я набрала ваш номер, чтобы договориться о встрече, – говорю я.
Надя глубоко вдыхает, затем несколько мгновений смотрит в окно, постукивая ручкой по нижней губе. Потом спрашивает, когда я впервые начала испытывать эти ощущения – тяжесть в груди и так далее, – и я отвечаю, что еще при Заке. Трудно точно определить, когда все началось: кое-какие эпизоды я помню отчетливо, но целые куски наших отношений размыты или вытеснены. Моя память словно захламленный шкаф, где некоторые воспоминания лежат не в том ящике, а некоторые вообще отсутствуют.
Однако Надя осторожно вытягивает из меня информацию, и мне приходится выдвигать эти ящики и смотреть на то, на что я раньше никогда по-настоящему не смотрела. По мере того как мы все глубже и глубже забираемся в мои отношения с Заком, я начинаю видеть все красные флаги с пронзительной ясностью. Вижу бесчисленное множество случаев, которые должны были вызвать в сознании громкий сигнал тревоги, и я злюсь на себя за то, что ничего не замечала и оставалась с ним так долго.
Я жила на автомате, подобно кукле с заводным механизмом и приклеенной к лицу неестественной улыбкой. Виделась с друзьями и семьей настолько часто, чтобы они за меня не беспокоились, а за кулисами целыми днями, порой неделями не могла встать с постели, ходить на работу или вообще жить полноценной жизнью. Я уверяла себя, что заболела, возможно подхватила вирус, и говорила себе и Заку, что мне нужно лишь отлежаться. «Просто побуду здесь в темноте, пока не станет лучше, милый». И он уходил на работу и возвращался вечером, ни о чем не подозревая. Иногда я вызывала у себя тошноту: после
