Наперегонки с луной - Стейси Ли

— А почему ты так ненавидела машу договоренность? Если бы твой отец заработал больше денег, то вы с матерью могли бы не работать.

Я делаю наклоны вправо и влево. Разминаю обе руки, которые, как мне кажется, стали чуть длиннее, пока мы несем нашего Живчика.

— Мама работала не потому, что нам не хватало денег, — говорит Элоди со злобой в голосе, но эта злоба — в кои-то веки! — явно предназначена не мне. — Она хотела держать руку на пульсе семейного бизнеса. Пыталась таким образом защитить себя.

— От чего?

— От него! — говорит она, слегка покачивая головой. — Когда маме стало хуже из-за артрита, отец начал все чаще уезжать в Нью-Йорк. Иногда по возвращении его одежда пахла женскими духами. Мама скандалила с ним и все спрашивала, не завел ли он интрижку на стороне. И однажды отец сказал, что если ей это не нравится, то она может катиться ко всем чертям.

Малыш подползает все ближе и наконец замечает нас — двух грязнуль. Он начинает плакать. К нему подбегает мать, подхватывает его на руки и смотрит на нас со слегка смущенной, даже виноватой улыбкой.

— Естественно, в наших кругах тут же заклевали бы разведенную женщину. Впрочем, и серьезно больную тоже. Так что для нее лучшим выходом было не разрывать супружеские отношения и копить, что называется, на черный день. — Элоди смотрит прямо мне в глаза

Мать Элоди, наверное, пыталась хоть на время забыть о своих проблемах. Наварное, на ее месте я вела бы себя так же. Интересно, если я расскажу Элоди, что ее мать находила своего рода утешение в церкви, девчонка расстроится или, наоборот, обрадуется?

— Мне правда очень жаль, Элоди…

Она срывает травинку и тут же бросает ее.

— Я надеялась, что папа однажды передаст мне свою долю в бизнесе и я смогу помогать маме… Но отец никогда не прислушивался ко мне.

Теперь понятно, почему она ненавидела меня: ее отец, рискуя репутацией всего семейного бизнеса, доверился мне — иностранке, да еще и китаянке.

— То есть ты никогда не была его правой рукой?

— Только на словах.

Тогда получается, что все наши старания на заседании Комитета в Чайна-тауне все равно ни к чему не привели бы. Мне следовало очень разозлиться, но я только разочарованно вздыхаю.

Элоди снова смотрит мне прямо в глаза:

— Я бы приложила все усилия к тому, чтобы отец нанял новых рабочих из Чайна-тауна. Это действительно был очень хороший проект.

Я киваю в ответ. Из ее расшитой сумочки торчит уголок блокнотика.

— Что ты писала все это время?

Элоди заталкивает блокнот поглубже в сумочку и закрывает ее.

— Я писала письмо маме. Хотела, чтобы она знала: мне очень горько оттого, что меня не было рядом, когда ее настигла смерть. Если бы я только знала, как это произошло…

Нет, я никогда не смогу Элоди это рассказать! Но мне так хочется дать ей хоть какое-то утешение, которое и мне самой нужно.

— А моя мама была гадалкой. Она верила, что о характере человека можно многое сказать по чертам его лица. У твоей мамы было миниатюрное личико. Это означает, что она была очень дисциплинированной и практичной. Я уверена: она была человеком дела и уж точно не стала бы просто сидеть, оплакивая свою судьбу. Если на ее пути встречались неприятности, она наверняка стремилась побыстрее решить проблему и идти дальше.

Элоди молча кивает, отрешенно глядя куда-то вдаль.

— У нее глаза были большие и ясные, что является признаком ума и сообразительности. И в них отсутствовали темные крапинки. Это значит, что она действительно очень любила свою дочь, наверное, даже жила ради тебя.

Элоди на миг отворачивается. Я слышу, как она всхлипывает.

И у меня глаза на мокром месте, ведь у моей мамы этих крапинок тоже не было… О чем она успела подумать перед смертью? Знала ли, как сильно я ее люблю?

— Живчик уже воняет, — резко прерывает наши страдания Элоди. — Надо его скорее отварить.

Я тут же встаю и поднимаю свой конец туши.

— В Китае принято писать покойным родственникам короткие сообщения и сжигать их, тем самым как бы отправляя в мир иной. Ты тоже можешь сжечь свое письмо.

Элоди смотрит в небо. Она пытается разглядеть на проплывающих облаках свою мать? Что греха таить: я тоже иногда смотрю туда же в поисках моей.

Проходя мимо мексиканок, мы приглашаем их к нам на ужин. Они из вежливости кивают, но ничего не обещают. Может, их отпугивает наш внешний вид? Или окровавленный мешок, который мы тащим? Но у них же столько ртов — и всех надо кормить!

Вот уже карусель, полянка, а за ней и наш лагерь показался. Мы проходим мимо палатки семьи Панг, на которой сушится разноцветная одежда. Интересно, они придут к нам сегодня вечером? А может, к нам вообще никто не придет?

Ход моих мыслей неожиданно прерывает премилая картинка: у костра, попивая чаек, беседуют А-Шук и директриса Крауч. Я от неожиданности чуть Живчика себе на ногу не уронила! Увидев меня, А-Шук слегка поднимает свою чашку в знак приветствия и кивает. Директриса же ставит чашку на блюдце, и выражение ее лица мгновенно скисает, как сливки, политые сверху лимонным соком. Она что — узнала про пиявок? А если и так — почему тогда так мирно беседуете А-Шуком?

Может, любовь к чаю перевесила неприятие «дикарей»? А у А-Шука, в свою очередь, одиночество оказалось сильнее недоверия к иностранцам? Как бы там ни было, сейчас они выглядят как две половины шахматной доски, скрепленные посередине.

Минни Мэй направляется к нам, ведя на веревке корову. Девочка, похоже, высвободилась из-под опеки Джорджины и теперь нее свое время с удовольствием тратит на уход за нашей кормилицей. Живое мясо двигается намного быстрее, чем наш Живчик. Хотя корова то и дело останавливается, выщипывая одуванчики.

Когда они подходят ближе, Минни Мэй с ужасом смотрит на наш окровавленный мешок, почти не замечая нас самих, грязных и изодранных.

— Надеюсь, это не один из собратьев нашей коровки, — тихо говорит она, словно боясь испугать животное

Элоди чуть ли не рычит:

— Лучше не язви — не то отведаешь моих тумаков!

Я улыбаюсь: мне-то известно, что кулаки у Элоди достаточно крепкие, так что лучше поскорее сменить тему:

— Солдаты не приходили, не приносили еду?

— Нет, но приходили из Красного Креста. Принесли одеяла, свечи, одежду и корыто для стирки. — Перечисляя все это, Минни Мэй загибает пальцы.

— А что насчет еды?