Девоньки мои - Людмила Лаврова
– Мам, ты чего?!
– А ничего! Соскучилась! – Лидия отпустила дочь и расставила руки, ловя внуков. – Идите сюда, золотые мои! Бабушка вам много чего вкусненького принесла!
А во дворе Зинаида расплела косичку из бахромы, расправила плед на коленях и улыбнулась каким-то своим, потаенным, мыслям.
Петр, который вышел во двор, чтобы помочь жене, так и замер на ступеньках крыльца, любуясь этой улыбкой. И перед ним была сейчас вовсе не женщина в годах, воспитавшая троих детей и перенесшая так много, что хватило бы на десяток жизней.
Нет! Перед ним была та, что светилась так, что глазам становилось немного больно. И свет этот был настолько теплым, мягким и радостным, что радовалось сердце, а на душе, несмотря на заботы-хлопоты, становилось легко и весело.
– Зиночка, Маришка уже на стол накрыла. Заждались тебя! Обедать пора, а ты еще не завтракала!
– Не хотелось мне, Петя. Я Саше кашу утром варила и чаю с ним выпила.
– А почему девчонок не разбудила?
– Зачем? Неужели я ребенку своему кашу сварить не смогу сама? В силах еще я!
– Кто бы сомневался! – усмехнулся Петр и подтолкнул коляску к пандусу. – Помочь-то позволишь? Или и тут сама?
– Нет уж! Мужу – доверю! – сложила руки на коленях Зинаида.
Счастливая она? Да кто ж поспорит!
Ирина
– Мама Ира, у тебя седой волос! – Маринка дернула задремавшую было тетушку за волосы. – Ой! Еще один!
Ирина скатилась с дивана, спасая свою и без того не слишком-то густую шевелюру.
– Марина! Больно же! У меня и так три волосины в пять рядов, а ты последней красоты лишить хочешь?!
– Ир, ты бы в парикмахерскую сходила бы тогда, что ли. Хотя бы в свою! Это же седина! – припечатала Маринка, сделав страшные глаза. – Нельзя себя так не уважать! А еще ты не красишься почти! Ир, ты же уже это… Не молодая…
Маринка увернулась от подушки, запущенной в нее теткой, и покрутила пальцем у виска:
– Я тебе помочь хочу! А ты дерешься! Если бы не твоя внешность – уже давно бы замужем была!
В нахалку полетела вторая подушка, и Маринка сочла за благо ретироваться куда подальше от гнева тетки.
– Хочешь, я тебе свою тушь отдам? Ту, что ты подарила? Она новая почти! – выдала она напоследок из-за почти закрытой двери, но услышав, как Ирина засопела и сдвинула с места журнальный столик, ойкнула и удрала к себе в детскую.
Ирина выволокла из-под стола перепуганного кота, который мирно почивал после сытного ужина, пока хозяйка не свалилась с дивана, и задумалась, поглаживая своего любимца.
– Муля! Маринка сказала, что я старая? Так, что ли? – Ирина возвела взор к потолку, отказываясь верить в то, что сказала племянница.
Кот тактично промолчал. Но Ирина, которая уже завелась, потеряв сразу три драгоценных волосины, уже завелась.
Удар был сокрушительной силы. Ира подошла к зеркалу, висевшему на стене в прихожей, и хмыкнула:
– Молодая была не молода…
На мадам Грицацуеву Ирина, конечно, пока не тянула. Не хватало чего-то. То ли пару кило, то ли желания во взоре.
Генетика Ирине, к счастью, досталась лучшая из возможных. Она могла позволить себе умять половину тортика в полночь, закусить все это безобразие бутербродом с колбаской, чтобы отбить сладость, и завалиться на бочок, точно зная, что ни один лишний грамм не прилипнет к зоне галифе. Маринка, зная эту особенность теткиного организма, завидовала ей страшно, сетуя на то, что кому не надо достается все лучшее, а кому край как необходимо приходится довольствоваться родительской безответственностью.
Маме с папой Маринка была совсем не благодарна. Не за что было. Родители ей достались последние из непутевых. Сначала налюбили ее, горемычную, когда им было всего-то по семнадцать, а потом бросили ребенка в пустой квартире, ускакав на какую-то гулянку и напрочь забыв о том, что о младенцах положено заботиться. И если бы не Ирина, которая забила тревогу и приехала, чтобы узнать, почему больше суток никто не отвечает ни на звонки, ни на СМС-ки, Маринки и вовсе на свете не было бы.
История была прескверной, и вспоминать ее ни Ира, ни Марина не любили. Но из песни слов не выкинешь. Что было, то было. Правда, песенка эта была больше похожа на какую-нибудь заунывную балладу о бедных сиротках и злых людях, которую слушать не захотелось бы никогда и никому.
Ирине на тот момент, когда ей досталась в дочки племянница, было всего двадцать. Она училась в институте, зубрила по ночам, готовясь к экзаменам и зачетам, и мыла полы в подъездах двух соседних домов, чтобы заработать хоть что-то. Мать ее долгое время болела, а потом и вовсе оставила этот бренный мир. Отца же и след простыл, когда Ирина и ее сестра, Даша, были маленькими. Какое-то время помогали бабушки и дедушки, но потом кого-то из них не стало, кому-то самому понадобилась помощь, и как-то само-собой вышло, что Ирина оказалась в семье главной.
Мать Иры всегда была несколько инфантильной. А после того, как муж ее бросил, и вовсе решила, что мир слишком жесток для того, чтобы радовать его своим присутствием. И вообще, пусть с ним борется кто-то другой!
Кем-то другим оказалась как раз Ира. В свои девять она уже умела сварить суп, накормить сестренку, заплести ей косички и отвести в детский сад. А после наврать в школе, что мама слишком занята, чтобы явиться на родительское собрание.
Впрочем, училась Ирина хорошо, учителям не грубила, а потому и вопросов по поводу ее воспитания почти не возникало.
В первый класс сестренку Ирина тоже отвела сама. Купила букет попроще, так как давно уже привыкла экономить, и шепнула на ухо сестре:
– Веди себя хорошо! Маму не нужно беспокоить!
А мама Ирины на тот момент была уже совсем плоха. Она так поверила в то, что болеет, хиреет и лишается сил день ото дня, что и в самом деле стала не совсем здоровой. Она уходила из дома по ночам, шатаясь где-то до утра, а потом колотила в запертую дверь, так как дети были в школе, а ключи брать с собой дело не барское. Или же спала сутками, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и совершенно не волнуясь о том, что дети принадлежат сами себе.
Ей не было дела до них. А им не
