Горькая истина - Шанора Уильямс

операцию на голове, чтобы остановить кровотечение. Я чудом выжила, а Шавонн хочет стравить меня с Домиником и опять погрузить в этот кошмар? Да она просто с ума сошла! И вообще, я знаю, как работает эта система. Доминик мужчина богатый, и друзья у него такие же, а я женщина бедная, без гроша за душой. Я никто, и если кого-то волнует моя судьба, так это я сама и Шавонн. Даже моим родителям было бы плевать на меня. Мамочка, упокой Господь ее душу, фыркнула бы и поинтересовалась: «Ты, поди, сама его раздразнила?»

Вот почему после школы я так рвалась уехать из Северной Каролины и начать жизнь с чистого листа. Больше никакого газлайтинга[10], теперь никто не посмеет отодвинуть меня на задний план. Я убегу и добьюсь того, чтобы стать первой… Но ничего хорошего из моего побега не вышло.

И если Доминику не удалось похоронить меня около двух недель назад, со второй попытки у него точно все получится.

Осушив стакан воды, поданный Шавонн, я повернулась к ней спиной.

– Ну же, Бринн, ты должна бороться… – Голос подруги был полон боли и безнадежности.

Я закрыла глаза, но слезы все равно потекли по щекам.

49

БРИНН

Через два месяца

Мне повезло, что на мое место во «Франко» и в минимаркете «Нулли» никого не взяли. Менеджеры меня, видимо, просто пожалели. Я их обманула: сказала, что отправилась в поход, упала и ударилась о камни, отсюда и сотрясение мозга. Стоило управляющим увидеть огромную рану на моем лбу, и оба оставили меня на работе. Противно, когда тебя жалеют, но если тебе от этого одна польза, почему бы и нет?

Я решила, что после кошмарной ночи с Домиником хватит с меня приключений. Буду работать целыми днями, а по вечерам меня никакая сила из дому не вытащит. Впрочем, о тусовках после случившегося даже речи не шло. Я ведь теперь уродина. Рана на лбу, конечно, зажила, но красный выступающий шрам сразу бросался в глаза. Вид у меня был такой, будто в голову вцепилось острыми зубами какое-то страшное чудовище, не говоря уже о том, что жестокие мигрени, которыми я отныне страдала, настигали меня без предупреждения. Я часто не могла закончить фразу, потому что в голову никак не приходили нужные слова. Мысли вечно ускользали.

По утрам при одном взгляде в зеркало мне хотелось плакать. Я не могла понять, почему Доминик так со мной поступил. Тем не менее с каждым днем смутные воспоминания становились все отчетливее. Сначала в голове мелькали какие-то бессвязные обрывки, похожие на кадры черно-белых немых фильмов, поэтому отмахиваться от них было легче. Но подробности всплывали, история росла как снежный ком, и вот на меня обрушилась лавина. Врач предупреждал, что некоторые воспоминания вернутся не сразу, лишь спустя какое-то время. Но я-то надеялась, что успею прийти в себя и «какое-то время» – это года три-четыре, а вовсе не два месяца.

Потому что меня накрыло так, что я не могла нормально спать. Однажды я проснулась посреди ночи с криками и схватилась за сердце, вспомнив мужчину, навалившегося сверху, стопку бумаг и грозный взгляд Доминика. Мы с ним подрались, я ударилась головой, а потом меня забросали холодной землей. Когда в мою комнату вбежала Шавонн, глаза у нее были круглые как блюдца. Увидев меня на кровати в позе зародыша, подруга легла рядом. Я плакала, а она обнимала меня и повторяла, что все будет хорошо.

Но разве все хорошее когда-нибудь вернется? Прежняя Бринн поверила бы этим словам, а нынешняя плохо понимала, кто она такая. В ее душе поселились холод, горечь и ярость. Она стала жалкой тенью самой себя, эта трусиха даже почту проверять боялась.

Утром Шавонн попыталась меня взбодрить. На завтрак она соорудила целый шведский стол: яйца, блины, бекон, апельсиновый сок. Мы ели вдвоем, молча, под тихую мелодию из сериала «Зачарованные» 1998 года. Вскоре после этого я пошла на работу: нужно было помочь утренней смене во «Франко» подготовиться к празднику в честь помолвки, по случаю которой ресторан забронировали целиком на весь вечер.

Я направилась в зал, но, с порога заметив мужчину у барной стойки, словно превратилась в ледяную статую.

50

БРИНН

Этот человек обернулся. Я не ошиблась: передо мной был он. Немолодой белый мужчина с огромным носом, пришедший в ресторан с Домиником в тот день, когда моего бывшего угораздило нагрянуть в Новый Орлеан. Мужчина разговаривал с Чедом, одним из наших барменов, и в руке у него был контейнер с едой навынос. Я никак не могла вспомнить имя этого человека. Джим? Джейк? Нет, Джон. Точно, Джон.

Стоя в дверях, я тяжело дышала. Я не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы захотела. Я приросла к полу, и сердце у меня ушло в пятки, когда Джон попрощался с Чедом и повернулся в мою сторону. Он зашагал к выходу и, поскольку я невольно преградила ему дорогу, скользнул по мне взглядом. Улыбнулся, как настоящий джентльмен, и обошел меня.

Но прежде чем выйти за дверь, он замер и произнес:

– Погодите-ка… Я вас помню.

Я оглянулась. Сердце бешено билось, пульс стучал в ушах.

– Вы ведь однажды обслуживали наш столик, верно? Превосходный уровень сервиса. Продолжайте в том же духе.

И с этими словами Джон покинул ресторан. Я повернулась, наблюдая, как он забирается на пассажирское сиденье внедорожника. А когда машина уехала, я кинулась в туалет, распахнула дверь и вбежала в ближайшую кабинку. Весь завтрак, приготовленный Шавонн, оказался в унитазе.

Потом я бессильно сползла на пол и прислонилась к стене кабинки. Слезы сами собой полились из глаз, и я никак не могла их остановить. Так продолжалось добрую четверть часа. Наконец я взяла себя в руки, поднялась, направилась к раковине и ополоснула лицо холодной водой.

Более или менее успокоившись, из туалета я зашагала прямиком на кухню и сразу взялась за работу, надеясь, что никто не заметит ни моей взвинченности, ни красных опухших глаз.

Этот козел… Он был там в ту ночь. Навалился сверху. А потом перевернул меня и вошел сзади. И теперь он этого даже не помнит.

Я сглотнула ком в горле и продолжила резать овощи, не сводя глаз с серебристого лезвия. Жаль, что у меня под рукой не оказалось ножа, когда этот Джон проходил мимо. Я вонзила бы клинок ему прямо в грудь, да еще повернула бы – и у меня была