Моя новая сестра - Клэр Дуглас

Она поднимает голову, и я впервые замечаю ее опухшие глаза, как будто она плакала.

– Давай. – Она говорит это безразлично, даже со скукой.

– Когда я была на острове Уайт, мне показалось, что я видела тебя на пляже. Вы были там? Так ты узнала, что я встретилась с Каллумом?

Она смотрит на меня, ее глаза расширяются, и она качает головой, разражаясь лающим смехом, от которого мне становится не по себе – и даже страшно.

– Так вот какую роль ты для меня выбрала, Аби. Ревнивая и собственническая сестра-близнец? А как насчет ревнивой и собственнической подружки?

– Я не ревнивица и не собственница.

Я вспоминаю о Люси, о Каллуме и понимаю, что это ложь.

– Ох, Аби… – Она делает глубокий вдох, пристально смотрит мне в глаза, словно пытаясь прочесть мои мысли. – Кто ты? – спрашивает она в конце концов, и в ее голосе звучит удивление, как будто она действительно не знает, кто я такая. У меня потеют подмышки.

– Что ты имеешь в виду? – Моя рука дрожит так, что горячая жидкость выплескивается из кружки, которую я держу, и проливается на стол. Я опускаю кружку.

Беатриса все еще смотрит на меня, как будто я ставлю ее в тупик.

– Да ладно, Аби. Ты можешь прекратить строить из себя невинность. Бена здесь нет, мы только вдвоем.

Я растерянно смотрю на нее.

Она вздыхает.

– Будь по-твоему. Я даже не знала, что ты ездила на остров Уайт. А с чего бы мне это знать? Ты неделями практически не разговаривала со мной. – Она отодвигает стул и засовывает газету под мышку. – Мне жаль тебя, Аби. – Она делает паузу, словно раздумывая, стоит ли озвучивать свои мысли и дальше – как будто она опасается, что это может в чем-то уличить ее. – Но, пожалуйста, помоги себе сама. Прими свое лекарство.

И с этими словами она выбегает из комнаты, шлепая босыми ногами по батскому камню, а я остаюсь сидеть за столом в одиночестве.

Почти весь день я провожу в своей спальне с ноутбуком, выходя на кухню только затем, чтобы налить себе кофе или перекусить бутербродом. Однажды я натыкаюсь в кухне на Еву, которая собирается испечь какой-то пирог, ее изящные руки деловито вымешивают тесто, а Пэм томится у плиты, болтая о чем-то с таким сильным акцентом, что я сомневаюсь, понимает ли Ева хоть слово из того, что она говорит. Ни одна из них не обращает на меня внимания, пока я готовлю себе обед.

Миранда, довольная моей статьей о Патрисии Липтон, поручает мне взять телефонное интервью у одного известного комика. Оказывается, комик смешон только на экране, его ответы на мои вопросы односложны, он сетует на простуду, что, как я понимаю, просто эвфемизм для сильного похмелья. Отчаянно желая выбраться из дома, я кладу ноутбук в сумку и иду в маленькую кофейню на центральной улице, где набрасываю заметку на тысячу слов и отправляю Миранде по электронной почте.

Позже, когда тучи заслоняют солнечный свет, отчего все вокруг становится серым, я закрываю ноутбук и отправляюсь обратно. Я выпила две чашки крепкого кофе, и меня трясет и подташнивает, когда я сворачиваю за угол. Я замедляю шаг, когда вижу, как они входят в ворота дома номер девятнадцать: Беатриса, одной рукой обнимающая Бена, а другой сжимающая руку Кэсс, и Пэм со своим парнем, идущие позади. Они поворачивают налево, в сторону теннисных кортов, и я смотрю на их удаляющиеся спины, до меня долетает пронзительный смех, когда Беатриса ликующе запрокидывает голову – пчелиная королева, возглавляющая свой рой, – и я понимаю, что она победила. Я не могу туда вернуться. Я больше не могу проводить ночи с Беном из-за запрета на секс, я не могу принимать участие в общих развлечениях, которые организует Беатриса. Она пытается вытеснить меня, она напоминает мне, что все они – ее друзья, а не мои. Никто из них не принадлежит мне.

Я поворачиваю обратно к центральной улице, решительно закидываю сумку на плечо и продолжаю идти, прочь от этого дома, прочь от них.

Две минуты ходьбы от автобусной остановки, вниз по холму, мимо канала с многочисленными уютными баржами и пабами, расположенными у воды. Начинается дождь, мелкий и несильный, но способный вымочить за считаные минуты. Мои родители живут в террасном коттедже в деревне Батхемптон. Именно такие коттеджи описаны в детских книжках: с окнами, разделенными каменными стойками, с розами вокруг двери, за которой тебя поджидает волк, одетый в бабушкину одежду. Но я знаю, что здесь нет волков, которые готовят мне ловушку; я оставила их в том доме. Моя мама открывает дверь, на ее родном, знакомом лице отражается изумление, и, едва увидев ее, я разражаюсь слезами.

– Аби? – Беспокойство делает ее голос резким, она ведет меня через порог в маленькую квадратную прихожую.

Из гостиной выскакивает папа, и они оба обступают меня, в панике спрашивая, все ли со мной в порядке, не пыталась ли я причинить себе вред? Я говорю им сквозь слезы и сопли, что, конечно, не пыталась покончить с собой, и они с облегчением смеются, решительно обнимают меня за плечи и ведут к креслу у телевизора. Их любимый сериал, «Ферма Эммердейл» [13], поставлен на паузу, так что на экране застыла женщина с черными волосами, ее рот открыт, как будто она собирается выкрикнуть оскорбление. Мопсиха Белль, совершенно не соответствующая своему имени – Красавица, хотя мы считаем ее великолепной, – запрыгивает ко мне на колени и зарывается под мышку. Я прижимаю ее к себе, вдыхая знакомый малоприятный собачий запах. Она живет в нашей семье уже почти пятнадцать лет, и, обнимая ее за шею, я часто думаю о том, что она, должно быть, тоже скучает по Люси. Хотя сейчас конец июля, в камине пылают дрова, и в комнате душно, но мои родители не выносят холода; они всегда планировали уехать за границу, когда выйдут на пенсию, но сейчас решили отказаться от этого. Из-за меня. Папа сидит на диване, молча наблюдая за мной и Белль и ожидая, когда я заговорю. Мама возвращается с чашкой чая – ее лекарство от всего – и сует мне в руки.

– О боже, ты, наверное, замерзла, на тебе только легкая футболка. Я же вижу, у тебя все руки в мурашках, – ахает она и бежит наверх за кардиганом.

Хорошо быть там, где о тебе заботятся, и, устраиваясь поудобнее в кресле с