Без времени и места - Михаил Чумалов

назидательности и пафоса, которыми страдала литература социалистического реализма, только пронзительная правда жизни, и Андрей сразу и безоговорочно поверит всему, что там написано, характерам и событиям. Такое под силу написать только тому, кто сам на свирепом ветру тянул окоченевшими руками тяжёлые сети. Имя автора – Сергей Георгиев – ничего не скажет Андрею, и, конечно, он не вспомнит о том, что когда-то пил с этим человеком «вермут розовый крепкий». Примерно в то же время по всему Советскому Союзу прогремит имя Эдуарда Айрапетова – спортсмена, ценой собственного здоровья спасшего множество людей из утонувшего в реке парома. Оно тоже не напомнит Андрею о прошлом.

Всё это будет потом. А в ту ночь Серёга и Эдик оказались близки к подвигам совсем иного рода: оба уже вплотную подошли к той самой незримой границе, которая отделяет ни к чему не обязывающий флирт от решительной атаки на любовном фронте, когда отступать уже некуда. Андрей почувствовал, что в купе он лишний. Он пошарил рукой под полкой, нащупал лежащую бутылку, в которой оставался глоток вермута и…

Курск – Орёл

В этом месте, дорогой читатель, меня озарила прекрасная идея. А что если написать «…и немедленно выпил» и сделать эту фразу самой короткой главой в мировой литературе. Я уже потирал было руки, приговаривая «Ай да автор, ай да молодец», но тут вспомнил, что такую штуку уже проделал Венедикт Ерофеев. Можно было, конечно, пойти дальше и оставить в этой главе один только соединительный союз «и», ну чтобы уж никто и никогда не смог сказать короче… Но нет. Считаю себя недостойным соревноваться с великим Веничкой. Да и повесть моя совсем о другом, хотя в ней тоже не в меру пьют алкогольные напитки. Так что не обессудь, дорогой читатель. Терпеть тебе осталось недолго: дело близится к развязке.

Итак, продолжим. Андрей немедленно выпил и вышел покурить в тамбур. Там уже стоял Земеля.

Сержант не обратил на вошедшего внимания. Он молча курил, глядя в стену вагона, и беззвучно шевелил губами, как будто говорил с кем-то невидимым. Андрей, хотя и был сильно пьян, всё же не мог не заметить, что в облике дембеля произошли разительные изменения. В нём не осталось ничего комического. Дембель уже не казался таким расхристанным и развинченным, как раньше. Воротничок его был так же грязен, китель расстёгнут, фуражка набекрень, но выглядело всё это как-то иначе, словно утомлённый боем солдат вышел с передовой передохнуть перед решающей схваткой. Возможно, дело было в непривычном выражении лица Земели: оно показалось Андрею усталым, сосредоточенным и вместе с тем – Андрею пришло на ум именно это слово – одухотворённым. Удивительно, но дембель вовсе не казался пьяным. Его ещё недавно мутные от водки глаза прояснились и смотрели куда-то вдаль, сквозь стену вагона, будто видели там что-то такое, что недоступно взгляду Андрея.

Пару минут прошли в молчании, и оно стало нестерпимым для Андрея. Он положил руку на плечо Земели и заговорил, пытаясь подстраиваться под стиль речи дембеля:

– Как чувствуешь себя, солдат? Нормалёк?

– Всё в порядке, – будто очнувшись от сна, коротко ответил тот.

– Давно дембельнулся? – Андрею почему-то захотелось завязать разговор.

– С неделю как.

– А где служил?

– В Афгане. Полгода в «карантине», в учебке то есть. А потом туда.

– Ух ты! – Андрей оживился, ему стало интересно. Афганская война шла третий год, и слухов о том, что там происходит, ходило немало. Тому, что говорили по телевизору, Андрей, как и большинство его сверстников, не верил, а вот разговаривать с живым участником событий ему ещё не приходилось. Одноклассники Андрея, те, кто попал под призыв, отслужили раньше, и отправки на войну избежали.

– Долго там пробыл?

– Два месяца и четыре дня.

Андрей замялся: выходило как-то странно. Шесть месяцев в учебке и два на войне – это всего восемь месяцев, маловато для дембеля. Служили тогда два года. Но разбираться было недосуг. Мало ли что, может, там, на войне, у них месяц за пять идёт. У Андрея были более интересные вопросы.

– Ну и как там?

– Да так… обычно… воюют, – сержант отвечал, глядя, как и прежде, куда-то в стену вагона.

– И пострелять пришлось?

– Конечно. Это ж война, – Земеля отвечал коротко и сухо. Андрей понимал, что его вопросы звучат глупо, но ничего другого придумать не мог.

– А убивать?..

– Было такое…

– Расскажи.

Земеля впервые за весь разговор повернулся к Андрею и посмотрел ему прямо в глаза. Ни тени хмеля не увидел Андрей в этом взгляде.

– Зачем тебе?

– Ну так… интересно, – замялся Андрей, не зная, что сказать.

– Хорошо, – сказал Земеля, и взгляд его опять уплыл куда-то вдаль. – В начале сентября, значит, отправили нас из Кабула в командировку, в Панджерское ущелье. Туда сапёры шли разминировать дорогу, а нас к ним в охранение присоединили. У нас с Масудом вроде как перемирие было, но всё равно постреливали там. Три дня шли без происшествий, колонной, медленно, часто останавливались. Сапёры свою работу делали, а мы за окрестностями поглядывали. На четвёртый день сапёров обстреляли из автомата откуда-то сверху, издалека, где было селение. Ничего серьёзного, никого не задело, но командир приказал кишлак этот зачистить. Не хотел оставлять за спиной людей с оружием. Пошли мы вдесятером, отделением. Поднялись в гору, вошли в село и рассредоточились. Я с Макаром шёл. Это фамилия у него была Макаров, а звали Пашкой. Он в Афгане уже восьмой месяц парился, был и в командировках, и в засады попадал, и с «духами» встречался лицом к лицу. А у меня это первое боевое задание. Нервничал я сильно, даже руки тряслись.

Сержант закурил и продолжил:

– На улице никого, тихо, ни звука, будто вымерло село. Ветра нет, слышно, как камешки под ногами шуршат. Подошли мы к крайнему дому, окна открыты, внутри темно, что там – не видно. И вдруг в тишине я слышу, как в доме что-то клацнуло, будто рожок в автомат вставили… Не знаю, что на меня нашло. Испугался я страшно. Представил, как сейчас из окна полоснёт очередью – и прощай… В общем, сорвал я с пояса гранату и кинул в окно, а сам на землю упал. Взрывом дверь вынесло, и мы с Серёгой туда… А в комнате дым, пыль известковая в воздухе висит – ничего не разглядеть после дневного света. Стоим мы на ватных ногах, калаши наизготовку. Чуть пыль осела и глаза привыкли, разглядел я в углу комнаты лежанку, а на ней старик какой-то лежит, «трехсотый», и хрипит.