Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова
Через три месяца стало ясно – врачи не преувеличивали. Дети не поднимали головки, не пытались ухватить яркую погремушку, девочка не фиксировала взгляд, мальчик не реагировал на звуки. Врачи разводили руками, тяжело вздыхая:
– Если бы вы были в Москве… Там, может, и смогли бы помочь. А что у нас тут?
Света цеплялась за каждую возможность. Ездила с малышами в райцентр к врачам, часами просиживала в душных коридорах чиновничьих кабинетов, писала бесконечные письма – жалобы, просьбы, мольбы. Драгоценное время было потрачено на пустые обещания и надежды, которые так и не оправдались…
К шести месяцам приговор был окончательный – дети никогда не смогут сидеть, ходить, говорить. Мир для них навсегда останется размытым и беззвучным. И как будто этого горя было мало, муж, Василий, обрушил на Светлану всю свою ярость.
– Это ты виновата! – кричал он, опрокинув очередной стакан водки. – Это из-за тебя они уродами родились! На хрена ты этих выродков в дом притащила? Сдай их куда-нибудь!
Он стал пить еще больше, с каждым днем всё глубже уходя в алкогольный дурман. Пил и бил – жену, Виталика, Наташку. Бил всем, что попадало под руку – палкой, ремнем, проводом, кулаком. Дети прятались под крыльцом, сжимаясь от холода и страха, и ждали, когда он, наконец, угомонится. Только после того, как крики в доме стихали, потихоньку, словно два испуганных мышонка, они, продрогшие до костей, пробирались в дом, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить отца.
Света терпела… Как всегда, она просто смирилась с ситуацией и перестала бороться. Хуже того – она начала выпивать. Сначала немного вина перед сном – чтобы расслабиться, забыться хоть на несколько часов. Потом днем – чтобы заглушить головную боль и постоянное, грызущее чувство вины. Интервалы между рюмками становились всё короче, напитки крепче – вино сменилось водкой.
Это случилось в тот день, когда Виталик с Наташкой ушли на день рождения к другу. Света отправилась в магазин. Никто не знает, что именно случилось в доме… Возвращаясь домой, она увидела черный густой дым, клубящийся над крышей. Люди бежали к их дому. Кричали, суетились. Мужчины, намотав на головы мокрые тряпки, бросились в дом, из дверей которого под руки уже выводили пьяного Василия, он кашлял, харкал черной копотью и озирался по сторонам, хлопая пьяными безумными глазами.
– Дети! Где дети?! – Света бросилась к нему, схватила за плечи, трясла, словно хотела вытрясти из него ответ. Но он только бессмысленно моргал воспаленными, слезящимися глазами и продолжал кашлять, раздирая ногтями грудь.
Через минуту вынесли детей… Но было слишком поздно. Две маленькие, но никому не нужные и никем, кроме матери, не любимые жизни, едва успев начаться, оборвались. Два крошечных тельца, прикрытые старыми, грязными полотенцами, лежали на траве. Рядом, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, сидела Света. Она не плакала, не кричала, ее лицо было застывшей безразличной маской. Она просто смотрела в одну точку пустым, невидящим взглядом. Василий, немного отдышавшись, свалился на траву и уснул, громко захрапев. Соседи быстро справились с пожаром – тлели старые тряпки и матрасы, дыма было гораздо больше, чем огня.
После похорон малышей в доме Ефимовых поселилась кромешная тьма. Светлана окончательно сломалась, алкоголь стал ее единственным утешением, единственным способом спрятаться от кошмарной реальности. Вместо того чтобы посвятить себя старшим детям, найти в них утешение и дать утешение им – она пила. Пила постоянно, наравне с мужем, с каждым днем теряя последние остатки человечности. Материнский инстинкт угасал, задавленный алкогольным дурманом. Виталик и Наташка остались одни, лицом к лицу со страхом, болью и пустотой, которые воцарились в их жизни после смерти близнецов.
Их беззаботное детство, наполненное теплом маминых рук, ароматом ее пирогов, безвозвратно кануло в прошлое. На смену пришли бесконечные однообразные будни, пропитанные запахом дешевой водки, звуками скандалов, голодом и постоянным гнетущим страхом, потому что пьяная ярость отца обрушивалась на всех, кто попадался под руку.
Шло время. Виталику исполнилось десять, Наташе – восемь. Они привыкли к беспробудному пьянству родителей, к крикам, скандалам, бесконечному мату, звукам бьющегося стекла. Тогда еще Виталик пытался защищать мать и сестру, вставая между ними и разъяренным отцом.
В тот осенний день он, как обычно, сидел на пыльном чердаке, перебирая свои «сокровища», надежно скрытые ото всех в самом дальнем углу под ворохом старых, пропахших мышами тряпок. Мальчишка сохранял свои богатства в большой, старой, мутноватой банке. Когда-то в ней хранилось малиновое варенье – давнишний подарок бабушки (матери отца), которую он почти не помнил. Теперь, закрытая железной крышкой, она хранила его собственные сокровища, оберегая от вездесущих мышей: две пачки конфет, (начатую и целую), украденный у соседа перочинный нож (лезвие хоть и с зазубринами, но все еще опасное), зажигалку и мятую пачку сигарет.
Виталик уже пробовал курить. Первый раз закончился кашлем, слезами и отвратительным привкусом во рту. Второй – чуть лучше, хотя головокружение и тошнота все равно накатили почти сразу. Он морщился от едкого дыма, не понимая, что находят взрослые в этой горечи. Но выдыхая дым тонкими струйками, он чувствовал себя чуть старше, чуть смелее. Несмотря на тошноту, он упорно продолжал попытки «стать взрослым». Сегодня он решил не курить, берег сигареты для особого случая, когда нужно будет выглядеть особенно круто перед пацанами.
Особой ценностью были конфеты – две пачки, начатая и целая. Начатую он стащил пару недель назад в магазине. Виталик изредка, не каждый день, брал по одной конфетке, завороженно разворачивал яркий шуршащий фантик и сначала, жмурясь от удовольствия, долго нюхал заветный шоколадный брусочек, затем с наслаждением смаковал сладкий вкус. Фантик же, словно улику, он выбрасывал подальше от дома, в заросли крапивы, чтобы никто не нашел. Иногда, очень редко, он делился с Наташкой, с важным видом говоря, что его угостили ребята постарше. Парнишка разложил конфеты в ряд, полюбовался, пересчитал оставшиеся, дотронувшись до каждой – всего четыре и снова убрал их в пачку. Вчерашний улов был особенно ценным – целая пачка «Мишек на севере», ловко вытянутая из сумки зазевавшейся старухи. Он чуть было не отказался от нее, ведь конфеты были единственной ценностью в этой старой сумке, но Виталик справился с собой: «Старая дура, сама виновата, рот раззявила», — уговорил он себя. Целая пачка – он растянет ее надолго…
Парень отправил очередную сладость в рот. Шоколад медленно таял на языке, оставляя сладковато-горькое послевкусие. Виталик закрыл глаза, наслаждаясь этим редким моментом покоя. Вдруг внизу раздались до боли знакомые звуки – ругань, грохот, звук ударов, крик матери… и испуганные всхлипы Наташки. Сердце мальчика сжалось. Он схватил нож и бросился вниз. «Сейчас я убью его! И всё это кончится!» – стучало в голове.
Виталик ворвался на кухню. Мать без движения лежала на полу в луже крови, которая обильно вытекала из глубокой раны на лбу. Отец с бешеными, налитыми кровью глазами, держал Наташку, подняв над полом за грудки и прижав к стене. Он казался ослепленным яростью, не видел и не слышал ничего вокруг. Наташка отчаянно вырывалась, ее глаза были полны ужаса.
– Отпусти ее! – закричал Виталик, голос дрожал от ненависти и страха. – Отпусти, а то я тебя зарежу!
Отец резко отшвырнул девочку, словно тряпичную куклу. Она отлетела к матери, сжалась в комок, затихла.
Василий пьяно осклабился, вытер рукавом губы.
– Что, щенок, голос прорезался? Ну давай, иди сюда!
Виталик замер, парализованный страхом. Он не знал, жива ли мама… в углу, сжавшись в маленький, дрожащий комочек, тихонько всхлипывала Наташка. А на него, шатаясь, наступал пьяный, разъяренный отец с багровым, искаженным злобой лицом. Мальчик выкинул вперед дрожащую
