Останься со мной - Айобами Адебайо

поняла, что нуждаюсь в большем, лихорадочно жажду большего. Еще. Еще. Еще.

Я жаждала его языка, его рук, жаждала снова ощутить в себе его твердость.

Когда он обмяк, мне все еще было мало. Жажда только усилилась.

Он скатился с меня. Я подползла к дивану, опустила щеку рядом с головкой сына. Тот лежал с закрытыми глазами.

Видел ли он нас? Как я могла сделать это у него на глазах? Видел ли он нас? Если видел, пусть решит, что это сон, взмолилась я. Боже, прошу, пусть он так решит. Пожалуйста. Умоляю.

Я сидела с ним до рассвета, так и не одевшись, слушала его сопение и ненавидела себя за то, кем стала.

24

Меня всегда учили: главное, что я могу дать сыну, — лучшее образование, которое можно купить за деньги. Я свято в это верила и была готова ущемлять себя во всем, лишь бы дать Сесану хорошее образование. Я благоговела перед учеными степенями и их обладателями. Мне казалось, что образования не может быть слишком много. Как только я почувствовала, что Сесан готов учиться, я записала его в лучшую начальную школу в городе — католическую, где ему, помимо всего прочего, привили бы страх перед Богом.

На следующий день после того, как мне сообщили о его диагнозе, мне захотелось оставить Сесана дома в кровати, кормить его, обмахивать веером и всячески за ним присматривать. Мне вдруг стало плевать, что мой сын не будет знать, сколько будет дважды два, что он никогда не заговорит по-английски без сильного иджешского[31] акцента, от которого так и не сумели избавиться некоторые его тети и дяди. Мне стало все равно, что он не выучится на инженера, адвоката или бухгалтера, как его отец. Теперь меня интересовало лишь одно: чтобы он выжил; решила, что, даже если до скончания дней он будет сидеть без работы, меня это вполне устроит.

Ночью Дотун укрыл меня покрывалом. Потом ушел из дома, не сказав куда. Я и не спрашивала. Когда в щель между шторами просочился солнечный свет, я завязала покрывало на груди и разбудила сына. Пора было готовиться к школе. В тот день я его отпустила, хотя не хотела терять из виду, потому что мать поступает не так, как хочет, а так, как лучше для ребенка.

По дороге в школу я держала руль трясущимися руками. Стоя на парковке, смотрела, как он бежит в класс. Сын даже не обернулся.

Я выехала на окружную, припарковалась у здания суда возле королевского дворца и пошла в публичную библиотеку. Там не было ни одной книги по серповидноклеточной анемии. Я стала читать учебники по биологии. Прочла о составе крови, красных кровяных клетках и гемоглобине. Я читала учебники почти до двух часов, когда настало время забирать Сесана из школы. Вечером я переселила его из его комнаты в нашу с Акином спальню. Решила, что он будет спать рядом со мной и находиться под моим постоянным присмотром.

Дотун пришел в субботу вечером, хотя обычно по субботам выпивал в спортивном клубе, пользуясь членской карточкой Акина. Он не постучал, просто вошел, будто сквозь дверь разглядел, что я сижу на кровати, прислонившись спиной к стене. Я не видела его с того вечера, когда он несколько раз довел меня до оргазма, пока сын спал на диване. До возвращения Акина оставалось несколько дней.

Глаза Дотуна налились кровью, радужку окружали красные белки.

— Давай поговорим, — сказал он, стоя у полуоткрытой двери.

— Уйди, пожалуйста. — Мне не хотелось с ним разговаривать.

Он сел у моих ног. Вид у него был виноватый, извиняющийся и немного напуганный. Он даже не мог смотреть мне в глаза. Он смотрел на мой лоб, будто там показывали кино. Я и не думала, что бессовестный Дотун способен испытывать вину. Я надеялась, что он хотя бы немного раскаивается, ведь я была женой его брата. Но по опущенным уголкам его рта я догадалась, что ему стыдно. Он не производил впечатления человека, который может испытывать стыд; казалось, это чувство было ему незнакомо, ведь он на все отвечал задорной улыбкой, вечно отпускал неуместные шуточки, при всех ковырял в носу и чесал яйца.

— То, что мы сделали…

— Больше не повторится, — ответила я.

— Я просто… не знаю, что на меня нашло… бес попутал… Акин…

Кажется, он впервые назвал брата по имени без добавления слова «брат» или почетного титула, как полагается при обращении младшего брата к старшему. Не «брат мой», не «эгбон ми»[32], не «брат Акин», а просто по имени. Как будто в какой-то момент на этой неделе муж стал ему ровесником; возможно, когда Дотун лежал со мной в гостиной на ковре.

Я наклонилась вперед и взяла его за подбородок.

— Твой брат никогда не должен об этом узнать.

Его губы с опущенными уголками задрожали; он выглядел так, будто вот-вот заплачет. Я зашипела на него, сильнее схватила за подбородок, пока ногти не врезались в кожу, и произнесла:

— Хватит трястись, как юбка из бус, о джаре.

Возможно, он заговорил из чувства вины или из необходимости оправдать желание, вспыхнувшее в его глазах, как только моя рука коснулась его подбородка; острую потребность, которую он пытался сдержать. Или решил, что я знаю все, что он собирается сказать, все тайны, что Акин прятал от меня, старательно подпитывая мою неуверенность в себе.

Мне не хотелось верить Дотуну, но я не могла отрицать правду, не могла ничего противопоставить его словам и не выглядеть дурой. Дотун не переставал извиняться; я улыбалась и твердила, что все в порядке. Наконец он закрыл рот и вышел из комнаты, повесив голову, как осужденный преступник.

Его слова подействовали на меня как удар по голове — перед глазами поплыло, я перестала понимать, где нахожусь. Я бормотала их про себя, пытаясь сложить обрывки фраз во что-то осмысленное. Пыталась сопоставить то, что узнала, с моим собственным представлением о нашем браке и отношениях с Акином с тех пор, как его увидела. Прошлое пролистывалось перед глазами, как старый семейный альбом; мелькали знакомые картинки и подсвечивали то, что всегда было на виду, просто я никогда этого не замечала. Или не желала замечать.

25

Мы с Акином познакомились, когда я училась на предпоследнем курсе в Университете Ифе. Тем вечером я пошла в кинотеатр «Одудува Холл» смотреть кино с парнем, который купил мне билет и мясо на палочке перекусить во время сеанса. Тогда мы с этим парнем