Останемся друзьями - Хейзел Хейс
– Что она сказала?
– Жалеет, что сегодня не была рядом.
Тео лишь молча кивает.
– Может, с ней поговоришь обо всем? – предлагаю я. – Она сказала, что писала тебе…
– Ага, – бормочет он, – позже отвечу.
Сомневаюсь, что ответит, но не давлю – вряд ли это поможет.
– Как думаешь, люди меняются? – внезапно спрашивает он, глядя на меня широко раскрытыми блестящими глазами.
Вопрос настолько наивен, настолько серьезен, что мне почти страшно отвечать честно.
– Думаю, да, – начинаю осторожно. – Хотя, полагаю, нужно быть одновременно готовым и способным измениться, а у большинства есть либо одно из этого, либо вообще ничего. Часто люди даже не видят своей проблемы. Путают правильное с привычным.
Тео молчит минуту или две, глядя на свои руки.
– Почему ты так поступила? – наконец спрашивает он, и я понимаю, что речь уже не о матерях. Речь о Париже.
– Мне было одиноко, – отвечаю.
– Меня не было всего месяц.
С моих губ срывается грустная усмешка.
– Не во время твоего отъезда. Когда я была одна, вполне естественно, что я чувствовала себя одинокой. Но я чувствовала себя одинокой, даже когда ты был дома.
Он пристально смотрит на меня долгое мгновение, затем объявляет, что устал и хочет спать. Я проглатываю вертящиеся на языке вопросы. Мы молча раздеваемся. Когда я лежу рядом с ним в темноте, невысказанные слова Тео нависают надо мной, подобно ножам.
– А сегодня тебе было одиноко? – спрашивает он.
– Нет.
– Почему?
– Потому что, – говорю я, поворачиваясь к нему лицом, хотя и не вижу его в темноте, – сегодня мы были командой. Ты позволил мне помочь. Ты мне открылся.
– А как обычно происходит?
– Ну, – говорю я, стараясь тщательно подобрать слова. Я хочу внести ясность, а не расстраивать его еще больше. – Обычно ты вроде прямо передо мной – а не достучаться. Между нами будто бы невидимая стена.
– Мне нравится, когда ты объясняешь простыми для понимания метафорами, – говорит Тео, и я слышу в его голосе улыбку.
– Знаю. – Я улыбаюсь ему в ответ. Судя по звуку, Тео поворачивается ко мне лицом. Простыни жесткие и незнакомые, и я жалею, что мы не дома, в нашей собственной постели.
– На днях я ходил в бар с Дарреном, – признается он. – Мама мне всю плешь проела, нужно было выбраться из дома. А потом я напился и на следующее утро чувствовал себя дерьмово. Не это мне было нужно.
– А что тебе было нужно?
– Ты, – отвечает Тео так, словно недоволен, что я сама не догадалась.
– Мог мне позвонить.
– Нет, не мог. Не после того, как одну выпроводил из Парижа. И игнорировал все это время. Разве я мог просто позвонить и взвалить на тебя все свои проблемы?
– Я бы поняла. Ведь я сейчас с тобой, верно?
– Ну да, полагаю.
Я чувствую его дыхание прямо перед своим лицом.
– Прости! – восклицаю я, когда горячие слезы стекают по моей щеке на подушку. – Мне ужасно жаль, что я тебя ранила, Тео.
Он притягивает меня к себе, и наши конечности мгновенно переплетаются, как лозы, тянущиеся к солнцу.
– Я просто хотела, чтобы ты меня увидел, – рыдаю я ему в грудь.
Какое-то время он обдумывает мои слова.
– А мне жаль, что ты чувствовала, будто должна так поступить, – говорит он, убирая волосы с моего лица и прижимаясь лбом к моему. – И, возможно, если быть до конца честным, некоторое время я действительно на тебя не смотрел… Зато я вижу тебя сейчас. – Наступает молчание, затем он добавляет: – Ну не прямо сейчас. Здесь довольно темно.
Я начинаю смеяться сквозь слезы, когда рука Тео находит мой подбородок и поднимает лицо для поцелуя. Его губы слегка проводят по краям моих, словно составляя мысленную карту моего рта, заново изучая территорию. Затем он переворачивает меня на спину и осторожно устраивается между моих ног, и мне кажется, будто он узнает меня по новой. Мы занимаемся любовью без слов, почти беззвучно, в темноте обостряются все чувства, усиливая ощущения от каждого движения. Это похоже на первый раз, только лучше.
Позже Тео кладет голову мне на грудь, а руку – на живот, который поднимается и опускается вместе с дыханием.
– Врач сказал, что мне следует с кем-нибудь все это обсудить, – говорит Тео. – То есть с психотерапевтом.
– Вреда точно не будет, – соглашаюсь я. Уже какое-то время я думала, что Тео следует походить к психологу – по правде говоря, никому не помешают консультации, – но понимала, что он должен прийти к этому выводу самостоятельно.
– Мне нужно провести в Париже еще пример– но месяц… Ладно, поищу специалиста, когда вернусь домой.
«Он вернется домой», – думаю я, и что-то внутри расслабляется.
– Наверное, и мне стоит, – говорю я. – Боюсь, подкрадывается депрессия.
Я еще мягко выразилась. Однако не хочу сейчас упоминать о своих приступах глубокого экзистенциального ужаса.
– Хорошо, ангел. – Пальцы Тео лениво обводят мой пупок. – Я хочу стать лучше. Я стану лучше. Потому что хочу быть с тобой. И хочу сделать тебя счастливой.
– Может, сделаем счастливыми друг друга?
– Договорились, – шепчет он мне в грудь.
– И еще, я подумываю о том, чтобы уволиться с работы. И посвятить все время писательству.
– Ого! Ну, ты же знаешь, мне нравится, как ты пишешь. Так что, если решишься, я тебя полностью поддержу.
Мы долго молчим. Когда Тео вновь заговаривает, я вздрагиваю.
– Спасибо, что сегодня спасла мне жизнь, – шепчет он, и сперва я не понимаю, о чем речь. Затем, словно давно забытый сон, по частям возвращается воспоминание: дождь на ветровом стекле, громкий хлопок, мои белые костяшки пальцев на руле, хвостик мастера, подлетающий на ветру. Такое ощущение, что этого вообще не было. – Я рад, что мы не погибли, – добавляет Тео, зевая.
– Я тоже, – улыбаюсь я в полусне.
Мы лежим так всю ночь: два тела в темноте, слившиеся воедино.
La petite mort[10]
Вчера я увидела «Мону Лизу». Стояла перед ней и рыдала.
Почти весь день до этого я ходила отрешенная – словно душа отделилась от тела и повисла над ним, наблюдая за жизнью вокруг со стороны. И вот, в попытке либо догнать, либо опередить душу я часами бродила по Лувру, фланируя по его лабиринтам, пока не наткнулась на известнейшую картину да Винчи и внезапно не разрыдалась.
Естественно, я уже видела «Мону Лизу» – на репродукциях, и они не вызвали во мне таких бурных чувств, как оригинал: здесь, даже за ограждением и толстым слоем пуленепробиваемого стекла, она казалась скорее человеком, нежели
