Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
— Ефрейтор Лямке! — коротко выкрикнул полковник и указал рукой на убитого.
Из нестройной шеренги выделился немолодой солдат:
— Слушаюсь, герр оберст! — и, поняв суть приказа, склонился над плащ-палаткой.
Две настырные руки обшарили у убитого все карманы, оказавшиеся пустыми. При тщательном обыске ничего найдено не было. Лишь под конец немец обнаружил солдатский медальон да записку с домашним адресом.
Не спеша передать найденное полковнику, ефрейтор Лямке вновь низко склонился над убитым и, заинтересованно дёрнув планку гимнастёрки, вытянул на обозрение нитяной гайтан с нательным крестом:
— У него, герр оберст, крест на груди.
— Оставь!
Резкая реакция полковника была мгновенно и верно понята: небрежно вернув крест на Колину грудь, немец быстро застегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки.
Худенькое цыплячье тельце быстро обернули в жёсткий брезент и скинули в заготовленную яму.
— Возьми и напиши родным. Пусть мать знает, каким героем был её сын и как погиб, — взяв дрогнувшей рукой медальон и лоскут бумажки, проговорил повелительно седой полковник с боевыми орденами на запылённом кителе местной учительнице немецкого языка, обнаруженной среди встревоженных селян.
Перепуганная женщина несмело протянула руку, но медальон и записку перехватил офицер помладше и с нескрываемой ненавистью бросил в могильный зев. Взмахнув рукой, резко выкрикнул:
— Пусть закапывают!
Троих ребят-подростков выпихнули из притихшей ватаги и, без слов вручив лопаты, жестом указали, что им надо сделать.
Преодолевая страх, мальчишки наскоро забросали землёй могилку, а меж тем в глазах каждого вздрагивало сострадание, утаить которое было сложно, и упрямое торжество непримиримости.
Пока закапывали, стояла напряжённая гулкая тишина, которую нарушал лишь нервный перестук лопат. Успокоились вскоре душой мальчишки, и вырос искренними их стараниями над землёй аккуратный холмик.
Около свежей могилы в явном недоумении, открыто досадуя на происходящее, шеренгой выстроились немецкие солдаты, к которым обратился полковник.
— Доблестные солдаты вермахта, мы стоим у могилы врага. Вы спросите: «Почему мы стоим тут?» Я отвечу! Мужество и смелость врага надо уважать. Невероятно, но этот русский солдат в одиночку… — полковник запнулся. Выждав паузу, продолжил: — Именно один стоял у своего орудия и наносил по нам удар за ударом, устроил нам ад, кромешный ад. Мы похороним его с почестями, он заслужил. И если бы все солдаты фюрера имели бы такую храбрость, могли бы отдать, не задумываясь, свою жизнь за наше отечество, дрались бы так, как сегодня этот русский, мы завоевали бы весь мир!
Говорил он глуховатым голосом медленно, чётко произнося слова, однако учительница немецкого языка от сковавшего нутро страха не всё понимала, и только одно «libe… liber Vaterland… Vaterland…» точно осознавалось ею и вторилось мысленно: «Любимая Отчизна». И вдруг захотелось уточнить выкриком: «Unser!» Наша любимая Отчизна! Наша!..
Раздался резкий гортанный приказ, и, хотя между немцев волной пронеслось недовольство, над могилой трижды прозвучал оружейный залп.
Деревенских быстро разогнали, и, спеша со всеми вместе побыстрей уйти, учительница всё же успела уловить:
— Прошу герр оберста прояснить…
Женщина невольно оглянулась и увидела: к полковнику подошёл офицер, перехвативший из её рук солдатский медальон.
— Я отлично понимаю, дорогой Фридрих, что смутило вас, — сказал полковник. — У врага, особенно если он герой — а этот молодой солдат именно герой, — надо учиться! — замолчал. Завершил после паузы: — В древности из черепа поверженного героя-врага делалась чаша, чтобы сила и мощь его перешла на владельца её.
— Герр оберст, это какая-то мистика!
— Согласен, согласен… — задумчиво проговорил полковник, а собеседник выдавил:
— Выходит, герр оберст, этому русскому кто-то помогал?
Полковник, помолчав задумчиво, произнёс:
— Думаю, да, Фридрих. И это земля, их родная земля.
* * *
Через некоторое время добрая тётка Анна тайком установит над могилкой крест. И спустя годы часто будет наведываться сюда.
Придёт, приберётся, поплачет и с тихой надеждой в голосе произнесёт:
— Можа, нехта дзесьцi паклапоцщца i пра магiлку майго сыночка…[15]
И всякий раз будет прилетать малая птаха — Колина благодарная душа. Присядет на вершинку безымянного креста и пропоёт, что и её сын в том же небесном полку.
Сказание о Всаднике на красном коне
Только что стояла в мире тишина, но вздрогнул вдруг ночной горизонт и яркой линией зазвенел во мраке, и Небо, тоже вздрогнув от толчка и ожив, вспыхнуло и запылало. Соединившись было с Землёй, Небо передало свой озноб и ей, тёплой ото сна и безмятежной.
Кончилась тишина: багряным стал небесный свод то ли от выплеснувшейся крови, то ли от выбросившегося из-за горизонта огня. Не было уже ни звёзд, ни луны, народившейся в эту ночь, а снег, впитывая багрянец, всё дальше и дальше проваливаясь за горизонт, менял свой цвет.
Предчувствуя небывалое и пытаясь объединиться, Небо с Землёй слились алыми пространствами, нарушая тем все физические законы.
А там, за горизонтом, нечто, сгустившись, разорвало то новое единство и резко оттолкнуло Небо от Земли и Землю от Неба. Вмиг исчезла вечно существовавшая линия, а из пропасти, что разверзлась между огненными плоскостями, выползало чудовище: оно ликовало.
Зверь, карабкаясь по Земле и разрушая её, ранил Небо. И страшен был тот Зверь, пожравший тишину. И не было у народов слова, равного ужасу его вида и обличия…
И вот уже не один ползёт Зверь по свету, а, выплюнутые из огненной его дьявольской пасти, вместе с ним терзают копытами своих разномастных лошадей тишину четыре Всадника, как четыре его желания, четыре его возможности…
1
Маленькое зыбкое пламя от догорающей лучины, воткнутой в шесток, отражалось на тёмных, словно лаково отполированных стенах.
— Будет уж тебе, Сошка, ребятню пугать. От твоих россказней у меня самой сердце от страха захолонуло. Шла бы домой: ночь совсем на дворе.
Грузная и вялая Настя, привалившись к тёплому боку большой печи, сидела на лавке, окружённая детьми. Они жались к ней, и мать чувствовала их трепет.
Догорел огонь лучины. В избе стало глухо, убого. Лишь лунный свет с улицы слабо высвечивал их заострившиеся, испуганные лица, однако девочки, сосредоточенно внимавшие старухе, взбунтовались и враз загалдели:
— Нет-нет! Ещё! Тётка Сошка, сказывай ещё!
Та, раздумчиво растягивая слова, попыталась в сердечной простоте отказаться:
— Это как же я стану сказывать, коли мамка гонит. И то верно, что спать вам давно пора.
— Нет-нет! Не уходи! Ещё побудь чуть-чуть. Продолжай!.. Продолжай!..
Старуха бросила быстрый взгляд на Настю, осторожно спросила:
— А чё и продолжать? На сёдни вроде как всё сказала.
Настя оставалась сидеть безвольно и отстранённо, — и старуха, осмелев, продолжила свой сказ убедительно и складно:
