Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
— Зорка! Зорка!.[13]
Не раз, вспомнил солдат, жалобилась Анна Фёдоровна мимоходом, что «Зорка ўвогуле бычка просiць. Дык дзе ж я яго вазьму?…»[14]
Послышались и новые голоса, торопливо подгоняемые колёсным скрипом. Николай любопытства ради, оставив сиденье из пустых ящиков, приподнялся на цыпочки, чтобы высмотреть, что же могло привлечь его слух.
Увидел: на пустынную дорогу женщина, в которой солдат узнал хозяйку дома, где две недели они были на постое, в паре со старшей дочерью натужно вытолкали гружённую скарбом тележную повозку. Следом за ней — взъерошенной стайкой дети.
«Уходят… Успеют ли?…» — пронеслось тревожно, и Коля невольно дёрнулся: надо помочь.
Люди на дороге резко остановились. Сбились взволнованной кучкой. Замерли на краткий миг выжидательно. Ветер, прорезав сухой воздух, донёс тяжёлые нарастающие звуки.
Сжалось от внезапной растерянности сердце и у солдата. Забилось, помутилось в глазах от страха.
Выдохнул облегчённо — вроде как отпустило. Женщина, спешно развернув тележку, быстро-быстро дотащила её с Машей до ближнего сворота к селу, и скоро обе пропали с глаз. Первыми убежали к оставленному было дому перепуганные детишки.
Разом кругом всё сдвинулось: упала зловеще-неуловимая тень на луга, поля. Потяжелел в мучительном ожидании воздух: вот-вот навалится сила-мощь вражья.
От горизонта, окутанная облаками серой пыли, лавиной надвигалась опасность: узкая ладонь Старо-Варшавской дороги грозно уплотнялась по-звериному урчащими танками, — и видимо-невидимо их, не охватить взором. А там, где в напряжённом ожидании замер русский солдат, вольно шуршит на ветру золотом спеющая нива, обласканная утренним, набирающим жар солнцем.
Неведомо как, вдруг вспомнилась из детства загадка: на кургане-варгане сидит курочка с серьгами.
«Только то, — поправил себя Коля, — вовсе про овёс, а тут по бескрайнему полю колосится наливным колосом золотая рожь. Укрывает высокой плотной стеной».
Невольно устремился солдат мысленным взором в сторону восточную, где дом родной. И кажется — нет, не кажется вовсе — стоит в отдалении его мама. Хотя и маячит зыбкой тенью, всё ж ясно видно, что слёзку за слёзкой смахивает и благословляет сына воздушным крестом.
Странно медленно тянется тревожное ожидание, а грохот нарастает и нарастает: голова длинной колонны-змеи с падающим за горизонт хвостом всё приближается.
Вот-вот первый танк доберётся до деревянного моста, перекинутого через Добрость: в лёгкой дымке курилась река в предчувствии беды.
— Только не проворонь, Колька! — сторожко наблюдая за урчащим зверем, предупредил себя в полной готовности и углублённый в тревожно-томительное ожидание солдат.
Знает он, что пока, пусть и зудят нестерпимо ладони, нельзя спешить, нельзя поддаться торопливому искушению, надо притихнуть и выждать, выждать и притихнуть.
Стремительно пролетели по дороге несколько мотоциклов и, прогромыхав по деревянному настилу моста, авангардом унеслись вперёд.
Следом и головной танк гигантским жуком-скарабеем, подминая гусеницами песчаный подъём, легко взобрался на пустой мост.
— Пора! — дал себе команду Николай.
Размашисто перекрестившись, он лихорадочно, но вполне расчётливо навёл прицел на танк и, отскочив метра на три, дёрнул длинный шнур.
С первым же выстрелом улетучился глухой страх, исподволь подтачивающий изнутри.
Пушка прицельно выбросила к мосту первый снаряд.
Развороченный танк со сползшей на бок башней, уткнувшись в невидимую преграду, огромной массой наглухо перегородил мост.
И охватило солдата радостное возбуждение:
— Нате вам, ироды! Вот получите!
Два танка попытались стащить смертельно раненого «друга», — не успели. Из-за реки, где в нескольких километрах заняла позиции наша артиллерия, ударили точным, заранее пристрелянным огнём. Танки были подбиты и непреодолимой горящей баррикадой уткнулись рядом с первым.
Николай отлично видел, что у моста, где вот-вот поседевшее гарью и дымом небо опадёт на вздыбленную землю, образовалась пробка. Там зловеще метались и бессвязно кричали чужие люди в форме мышиного цвета.
Вражеская колонна, разбухая транспортной плотью из танков, бронетранспортёров, грузовиков с пехотой и мотоциклов, застыла в бездвижье.
Грозная бронированная машина развернулась у моста в решительном стремлении преодолеть реку по воде. Скатилась к берегу, где и увязла намертво в береговой болотине, скрытой загрубелой травой.
Тяжёлая машина, угрязшая в трясине, являла собой прекрасную цель, — и солдат не позволил себе замешкаться: наклонился за новым снарядом, который ствол принял легко, и, наведя в прицеле перекрестье, с силой дёрнул шнур.
Выпущенный снаряд, столбом вздымая грязные ошмётки, упал рядом с застрявшим у воды бронированным чудищем. Сидящие в машине люди, спасаясь, выпрыгивали вон серыми мышами, но беспомощно вязли на илистом берегу.
Николай успел перезарядить пушку, и следующий снаряд лёг точно в цель: бронетранспортёр полностью зарылся в трясине.
Мощной канонадой вновь отозвалась из-за реки артиллерия: взрытая снарядами дорога, с которой спешно растаскивали по сторонам подбитую технику, окончательно пропала в кромешном дыму.
Поставленная задача выполнена, можно уходить, тем более дальняя артиллерия, отгремев, замолчала. Краем глаза Коля успел уловить фигурку убегающего вдоль реки лейтенанта: по утиной валкой походке догадался, что тот ранен.
Николай, однако, не спешил. Его цепко удерживала настырная злость, и он, совершенно не думая о том, что рискует, всякий раз, вглядываясь в прицел, сосредоточенно думал лишь об одном — только бы не упустить цель, только бы не промазать.
И понеслось:
— Наводчик! — командирским голосом зычно выкрикивал Николай и тут же отвечал по-солдатски чётко:
— Есть!
— Осколочным! — вновь резкая команда, и вновь краткий ответ:
— Есть!
— Орудие! — уверенно звучит, как пароль, и сразу же верный отклик:
— Есть!
— Выстрел!
— Есть выстрел!..
Солдат бил и бил без осечки.
Поначалу он упрямо считал, сколько снарядов улетело подарком к дороге, где земля, встав на дыбки, судорожно вздрагивала и тяжко опускалась. Однако скоро не только сбился со счёта, но перестал подавать и голос.
С каждым выстрелом в темя ударяло тяжёлым молотом-кувалдой и, прорываясь сквозь плотно прижатые к ушным раковинам ладоши болью, било по перепонкам воющим звуком, но скоро это кончилось. Свыкся и уже не замечал ни ударов по темени, ни разрывающего в ушах свистящего звона.
И, вовсе не задумываясь, даже отстранённо: может не может, — солдат, поддавшись безрассудно-боевому, окончательно вытеснившему страх азарту ли, куражу ли, проживал минуту за минутой в заданном им же самим ритме: снаряд — из ниши, снаряд — в ствол. Следом, сощурившись, точно навести перекрестье прицела и, отскочив от вздрагивающей при стрельбе тяжёлыми станинами пушки, с силой дёрнув шнур, бабахнуть в очередной раз!
А пока летит снаряд, можно успеть смахнуть с лица копоть, вытереть пощипывающие от пота веки и, стянутыми, как жесть, губами прихватив короткое горлышко фляжки, глотнуть вязкой воды.
Душно, вязко и в воздухе: вокруг
