Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Немцы долго не могли понять, откуда идёт столь интенсивная и точная стрельба, а распаренный Николай, с угарно кружившейся головой, пересиливая надсаженное нутро и теряя остроту зрения, сражался так, как будто именно сейчас всё только от него одного зависит. И единственно лишь чётко улавливалась пульсирующая мысль: поймать в прицел и ударить, поймать и ударить…
Более двух часов держал Николай в напряжении немцев, а когда те наконец обнаружили место расположения русского орудия, то поначалу безуспешно пытались погасить точку мощным огнём.
Колина пушка огрызалась в ответ очередным залпом, продолжая бить без промаха.
Опрокинулся мир…
Образуя воронку за воронкой и пытаясь намертво забросать снарядами ржаное поле, обрушивался на вздрагивающую землю ураганный огонь.
Сквозь чёрный удушливый воздух и муть облаков дыма и гари с порванного бедой неба прорывались солнечные зёрна, и увиделся вдруг недавний добрый советчик, ободряюще шепнувший:
— Не бойся…
Николай и не боялся: пусть смерть рядом, а ему бы только превозмочь себя, только бы суметь чуть-чуть выстоять ещё на клочке родной материнской земли — и успеть… успеть ударить прицельно.
Немцы двинулись в обход. Шли лавиной. Били в упор и кричали:
— Рус, сдавайся!
А рус — карабин в руки и, отстреливаясь, успел сделать несколько выстрелов.
Кусок свинца, отыскав жертву, долетел и пробил каску.
Солдат, свесив голову с мокнущим виском, осел на землю, сплошь усыпанную осколками, и при падении захватил-таки взглядом краешек бездонного неба с уходящим в те глубины манящим звуком.
С пробоинами насквозь завалилась на бок и поверженная пушка-трудяга, не успевшая отправить навстречу врагу всего три снаряда из заготовленных шестидесяти.
И стало тихо-тихо, очень тихо…
V
Немцы, взяв в плотное кольцо замолчавшее орудие с единственным около него бойцом с устремлёнными в синее небо глазами на запрокинутом лице, замерли в необъяснимом разумом недоумении.
И неведомо было им, что, подхватив Колину душу, два огненных ангела, бережно держа на весу, тихо-проворно поднимали её в горние выси, где немеркнущий свет и «у Господа обителей много». И ликовала-пела, совлекая на нет всё земное, недавнее и бренное, душа солдата!
Николай точно видел всё и сразу: широкой панорамой прошлое, настоящее и будущее развернулось перед мгновенным взором.
Увидел и маму, застывшую в безутешной печали и вопрошающе устремившуюся изумлённо-тревожным взглядом в небо.
Постояла так, постояла и вновь в беспокойстве засуетилась по дому. И верно знает сын, что собирает мать нехитрый скарб в скорую дорогу — в эвакуацию. Знает, что вот-вот подъедет на полуторке к дому отец, загрузятся и поспешат на вокзал, откуда семья отправится в неведомую Мордовию, где и пропадёт единственное фото его.
Точно знает и то, что всю долгую войну отец, днюя и ночуя в задымленной угольной гарью кабине паровоза, будет водить железнодорожные составы с тяжёлой боевой техникой и военными — в сторону фронта, товарняки с грудами металлолома и санитарные поезда — в тыл, что не раз будет попадать под бомбёжки, но милостью Божией останется жив.
Ничто, однако, не волнует его душу, в упоении вбирающую в себя светоносную ширь и глубину горнего мира, который принимает её.
Увидел оставивший землю боец и доброго своего старика-советчика, про которого знает точно, что это сам Николай Чудотворец.
Встретил тот его доброй улыбкой, и, вроде как присев передохнуть на чуть-чуть, скинул с натруженных ног протёртые до дыр старенькие сапожки, и успел надеть пару новую.
Ступил на дорожку, широким солнечным лучом устремившуюся к земле, — и знает солдат, что отправился святой угодник в новый поход, где ждут его всегда — ждут скорого помощника и защитника, где с верою и надеждой взывают к нему, наречённому в веках «русским богом».
Хорошо видит Николай и всё то, что происходит внизу.
А там, внизу, в расстил лежит оставленное белое щуплое тело его: раскинутые руки крепко продолжают держать карабин, щёки впалые в лёгкой юношеской щетинке, кровь запеклась у виска, широко распахнутые глаза, захватив кусочек синего неба, отливают той синевой.
Плотным кольцом окружили тело убитого красноармейца немцы. Присмирели в недоумении, задаваясь втайне немыслимым вопросом: «Как?»
Юнец, почти мальчишка, мал и неказист, а страх внушает.
— Остальных, что, упустили? — недовольно бросил высокий полковник, подошедший последним к замолчавшему орудию и взором окинувший ближайшую округу.
— Никак нет. Похоже, герр оберст, он был один, — тихо отозвался на недовольство один из присмиревших солдат.
— Как один?
А вот это вовсе не поддалось никому осмыслению, равно как не укладывалось в голове и то, что именно этот солдатик держал их — героев, ни разу не споткнувшихся в прямом победоносном марше, — столь долго в напряжении, причём, как обнаружилось, держал в одиночку, что вообще противоречило любой логике и военному опыту.
Полковник резко повторил:
— Как один?
Никто не ответил ему.
Непонимание окончательно смутило этих с посоловевшими угрюмо и набухшими недоумением глазами чужих людей, окруживших прошитого насквозь пулями русского солдата, безусловно, одержавшего над ними моральную победу.
И не понять им, что в лице этого солдатика встретила ворогов сама корневая вековечная Русь.
На подступах к мосту и вдоль дороги, где истлевала в дыму прошлая жизнь Николая, догорала немецкая техника. Около покорёженных машин рядами лежали убитые немцы, причём их было так много, что скоро у обочины Старо-Варшавского шоссе, ближе к реке, вырастет в два ряда кладбище с крестами из тонких берёзовых хлыстов.
Во второй половине дня, когда наконец погасли пожары и рассеялись дымы, едва успев упокоить своих мертвецов, немцы, угрожающе пройдя по дворам, под дулами автоматов согнали насмерть перепуганных селян к месту, где на солдатской плащ-палатке лежал Николай на удивление всем со светло преобразившимся лицом.
Поверженная и искорёженная техника; знакомая дорога, перепаханная ямами от взрывов; ряды свежих могил с чужими крестами — всё, воочию увиденное селянами, верно подсказывало о победной роли в этом побоище красноармейца, в котором многие узнали парнишку, что ещё вчера мог безотказно прийти на помощь любому из них.
И вольно или невольно в умах большинства шевельнулась слабая уверенность, что есть сила и на всю эту вражескую мощь, угрожающе навалившуюся и неведомо откуда взявшуюся.
Следом, затаив в себе зачаточную веру и искренне сострадая погибшему, испытали селяне и гордость за него.
Только вот, опасаясь врагов, скорбной душой ждали худшего — моментального возмездия, однако произошло нечто невероятное.
Людей, кучно сбившихся в напряжённом ожидании, несколько немецких солдат в форме мышиного цвета, выкрикивая короткие злые команды, насильно подтолкнули к наспех выкопанной могиле у дороги, к которой подтащили
