Останемся друзьями - Хейзел Хейс
– Не знаю. Не понимаю, чего он хочет.
– К черту его хотелки! Чего хочешь ты?
– Я хочу поговорить. Хочу ссориться, и плакать, и целыми днями кричать друг на друга, если нужно. Все что угодно, лишь бы разобраться с проблемами и вернуться к прежней жизни.
– Ты хочешь ответов.
– Да.
– Хочешь определенности и стабильности.
– Именно!
– Что ж, – говорит Майя, – ты в жопе.
Я открываю рот и резко захлопываю.
– Произошло нечто серьезное, – продолжает она, – и не важно, кто прав, кто виноват. Это все меняет. Ничего уже не будет как прежде.
Горькие слезы застилают глаза, и я пытаюсь их сморгнуть. Майя протягивает мне салфетку.
– Вовсе не обязательно, что все будет хуже, – говорит она, – или лучше. Будет по-другому. Но тебе надо смириться с тем, что на перемены потребуется время.
– И что мне делать до тех пор? – спрашиваю я, как капризный ребенок. Мне самой сейчас противно звучание собственного голоса.
– Если хочешь, плюнь на эти дурацкие отношения, брось его хоть завтра, я тебя полностью поддержу. А если хочешь все исправить, то придется набраться терпения и не торопить события. Хватит его постоянно дергать и донимать вопросами, просто будь рядом, черт возьми!
– Ладно, – говорю я, скрещивая руки на груди.
Майя улыбается.
– Его бабушка умерла, – мягко напоминает она.
– Его бабушка была мегерой, – отвечаю я, не замечая подошедшую к нам с кувшином воды официантку. Едва официантка отходит, подруга разражается смехом.
– Думаешь, она слышала? – серьезно спрашиваю я, и Майя сгибается пополам в очередном приступе хохота. Смех столь заразителен, что я невольно к нему присоединяюсь.
Одна за одной в нашу сторону поворачиваются головы, море хмурых седых бровей, и я не придумываю ничего лучше, как похлопать Майю по плечу и объявить во всеуслышание, что бедняжка ужасно расстроена. Наконец подруга берет себя в руки, вытирает слезы и шепчет:
– Однажды она назвала меня негритоской.
– Да ладно! – недоверчиво восклицаю я, Майя лишь кивает. – Господи боже!
Тут к нам присоединяется Даррен, садится рядом с Майей и обнимает ее за талию.
– О чем болтаем? – спрашивает он.
– О том, как однажды Августа назвала меня…
– Ах да, – прерывает ее Даррен. И после задумчивой паузы добавляет: – Пусть покоится с миром.
Мы втроем общаемся до темноты, когда помещение заливает вольфрамовым светом. Разговор перескакивает с темы на тему. Беседовать с Майей и Дарреном столь же привычно и уютно, как валяться на диване в старой пижаме в конце долгого дня.
Сегодня друзья особенно нежны друг с другом. Когда Майя говорит, Даррен часто зарывается носом в ее волосы над ухом и интересуется, хорошо ли она себя чувствует и не нужно ли ей чего-нибудь. Хотя мы с Тео сейчас далеки друг от друга (во всех смыслах этого слова), я ни капли не завидую; напротив, меня утешает напоминание о том, что отношения бывают приятными. Я невольно оглядываю помещение в поисках Тео. Он по-прежнему разговаривает с очередным родственником, но когда я слегка ему улыбаюсь, он отвечает тем же.
Посреди вечера за столиком Джослин возникает шумиха – она препирается с официанткой, – однако, когда я оглядываюсь, Евгения уже все разрулила.
Недовольная официантка подходит к нам и интересуется, не принести ли чего-нибудь еще. Я заказываю второй бокал вина и спрашиваю Даррена, что он будет пить. Он отказывается от предложения, поскольку ему садиться за руль.
– Я думала, ты за рулем, – говорю я Майе.
– Да, – отвечает она, сконфузившись. – То есть мы оба.
– Оба за рулем?
Они кивают в унисон.
– По очереди, – поясняет Майя.
– Для обратной поездки в Лондон?
Они вновь кивают.
Я делаю вид, что это вполне нормально, заказываю вино и поворачиваюсь обратно к Майе.
– Итак, – говорю, – какой срок?
Ее губы изгибаются в милейшей полуулыбке. Подруга смотрит на Даррена, и он кивает, закатывая глаза.
– Пять месяцев! – восклицает она, и я визжу. Никогда не ожидала от себя такой реакции, но вот она я, визжу, как маленькая девочка. Майя мне вторит. Даррен сидит с широкой, счастливой улыбкой и пытается нас утихомирить.
– Мы хотели знать наверняка, прежде чем рассказывать.
Я вскакиваю и обнимаю обоих друзей одновременно, практически садясь им на колени и поочередно их целуя, тем временем Майя счастливо смеется. Я знаю, как нелегко им это далось, отчего событие еще более радостное. Я тараторю о том, какими они оба будут замечательными родителями, когда замечаю, что седобровая компашка вновь на нас таращится. Да пожалуйста! Я хочу встать на стул и на весь паб объявить о том, что мои друзья создали жизнь!
– Просто взрыв мозга, – говорю я, не в состоянии вразумительно выражать мысли. Пытаясь охватить масштабы события, я вновь чувствую, как вокруг сознания натягивается резиновая лента и срывается всякий раз, как я приближаюсь к пониманию. То же самое ощущение возникает при мысли о Большом взрыве. Полагаю, вполне логично, поскольку это в некотором роде одно и то же: внезапное появление жизни, существование чего-то там, где раньше ничего не было.
– Пожалуй, – соглашается с моим высказыванием Майя.
– Мы создаем человека, – добавляет Даррен.
– Вы создаете человека! – эхом отзываюсь я, лучезарно улыбаясь Майе. – В эту самую секунду внутри тебя растет крошечный организм, и однажды он появится на свет и станет человеком, который ходит и говорит всякое разное, ест хлопья, смотрит телевизор, влюбляется, создает других людей и…
Я обрываю себя, прежде чем успеваю сказать «умирает». Внезапно только эта мысль и остается в голове: единственная константа в жизни – это смерть. «Возможно, ребенок не будет смотреть телевизор или не влюбится, – думаю я, – но он точно умрет. Возможно, он даже не выйдет из утробы матери живым». Тут же возникает вина за столь жуткие мысли. Меня накрывает глухой фатализм, и я задумываюсь над тем, как все родители это выносят – неизбежность, тщетность бытия, – и чувствую то же негодование, как и рядом с восковым, спокойным телом своей бабушки. Только оно направлено не на одного человека или вещь, а ко всей Вселенной, к круговороту вещей в природе, всей этой гребаной несовершенной системе мироздания. Существование – самая жестокая шутка из всех.
– Так все обычно и происходит, – говорит Даррен, возвращая меня на землю, но я не могу вспомнить свои последние слова.
– Что происходит? – спрашиваю.
– Ну, круговорот жизни и все такое, – говорит он с легкой улыбкой, и чем дольше я на нее смотрю, тем зловещее она мне кажется. Бормотание в помещении словно становится громче, глухие и
