Девять этажей вниз - Елена Северная

на меня.

Смотришь на нее, на эту одинокую высохшую бабульку из середины веселой пьяной компании сквозь оптический прицел страйкбольной винтовки, которую принес с собой один из сотрудников.

И вдруг становишься близкой к ней. Как будто можешь прикоснутся к ней руками.

И вдруг представляешь, что эта бабулька – это ты сама в глубокой одинокой старости, из которой уж точно нет выхода.

И начинаешь плести венок из коньячных одуванчиков.

И петь грустные заунывные песни о несчастной любви.

И бродить босиком по асфальту в толпе и одиночестве.

А потом встречаешь в запотевшей уставшей маршрутке пьяного, то ли от пива, то ли от работы, незнакомого мужчину, который только по взгляду, не по искусственно нацепленной улыбке, разгадывает твое одиночество, как детскую загадку о елочке.

Поднимает на меня свои пьяные глаза и вдруг спрашивает:

– 

И давно тебе начала сниться спящая старуха?

В недоумении поднимаю брови (Откуда?), отталкиваюсь от перил, делаю шаг назад.

– 

Мне никто не снится!

На секунду отводит глаза,

– 

Может быть, – отвечает он, и сразу добавляет, – а может быть и снится.

И потом вдруг выплескивает:

– 

Я знаю, что тебе снится старуха со стеклянными глазами. И очень давно. И тебе кажется что эта старуха – это ты, и ты не знаешь, что с этим делать, потому что чем дальше, тем снится она тебе все чаще и чаще. И тебе от этого никогда не сбежать. Знай…

Я внимательно слушаю его.

Странно, в маршрутке никто даже не реагирует. Не смеется, не обращает внимания. Вокруг нас как будто образовывается прозрачный непроницаемый пузырь.

И в последний момент я выпрыгиваю на ближайшей остановке.

– 

Подожди! – кричит мне вдогонку Пьяный мужчина. – Я теперь знаю, что ты есть! Я тебя найду!

***

Потом за окном пойдет дождь: многочисленные торопливые капли, как из открытого полностью душа, хлещут по хрупким дрожащим стеклам, грозят ворваться в полупустую накуренную кафешку и смыть эту дымную атмосферу разговоров ни о чем.

Сонная официантка тихо будет перешептываться с барменом и иногда подходить к нам: то поменять пепельницу, то принести новый графин водки.

Это мы с Пьяным человеком сидим за столиком рядом с окном, пьем водку и молчим, потому что уже не о чем говорить.

Он курит сигарету за сигаретой, пачку за пачкой и пускает дым в пьяную студенческую компанию, которая что-то рьяно обсуждает рядом с нами. Мешает. Создает напряженный контрапункт с нашим молчанием.

Раздражает.

Смотрим на них, а потом одновременно говорим:

– 

Может, кинем в них чем-нибудь?

– 

Нет, лучше выльем… – добавляю я.

Смеемся.

Он опять стряхивает пепел в пепельницу, и, поблескивая стеклами очков, предлагает:

– 

Давай, я расскажу тебе историю.

– 

Опять?

– 

У меня их много.

– 

У меня их тоже много.

И опять проваливаемся в пьяное молчание.

– 

Знаешь, эта бабуля, про которую ты мне рассказала, снится тебе не просто так.

Восемь

Кто-то больно бьет в бок в плотно забитой утром маршрутке.

Это люди едут на работу.

С расплывшимися сонными лицами, стеклянными глазами и наросшими целлюлитными мозолями на задницах. Зевают, втыкают в окна своими сонными жабьими глазками, спят на неудобных пластмассовых сиденьях троллейбуса.

Трухлявый, но сильно бодрящийся дедушка с палочкой стоит, всей тяжестью своего тела опершись на поручни, свободным локтем ткнув мне в ребра.

Почему?

Потому что люди еще не проснулись, люди уже устали, это просто невозможно подорвать свои целлюлитные задницы и уступить ему место.

Он же молодой, он – выдержит…

Еще две остановки до выхода.

***

– 

Сегодня надо будет лечь пораньше, – очередной раз говорю себе сквозь пустоту головы. Зная, что все равно лягу поздно.

Засыпаю на ходу.

Это как молчаливый протест организма против насилия ежедневной работы, в которой не находишь ни цели, ни смысла.

И устаю сразу же после утреннего подъема.

Уставшей заранее, проспав полдороги и весь переход от остановки к офису, прихожу утром на работу.

Вхожу из дождя навстречу знакомым незнакомцам – коллегам по работе.

Дарю искусственные улыбки.

И становлюсь в очередь за тумаками и моральным насилием.

Медленно вхожу в социум.

– 

Привет! – говорю коллегам по работе.

– 

Привет! – говорят коллеги по работе мне.

– 

Как дела? – спрашиваю я у них,

– 

Нормально! – отвечают мне они.

И вдруг я начинаю понимать, что где-то в чем-то я ошиблась, и это ошибка не обычная, будничная, а роковая. Та, что повлияет на всю мою жизнь.

Только вот не могу понять, в чем именно я ошиблась. И когда.

Не помню.

Не знаю.

И они спрашивают меня:

– 

Ты будешь на корпоративе?

А, я опять забыла об этом корпоративе. Не хочу. Не пойду. Ни за что!

А вслух говорю:

– 

Конечно, пойду! Повеселимся!

А потом говорю:

– 

Не знаю еще. Домой надо, после работы могу не выдержать – отвечаю я и погружаюсь в кредитную документацию,

как в дым горящего дома.

Они охают, ахают, дуют в чашку с горячим утренним «праздничным» чаем, и возмущаются, и ныряют в работу вслед за мной.

***

“Праздничный чай" – утреннее утешение. Тут даже чаю прозвище, чтобы не сойти с ума. "Праздничный чай", "рождественский перекур", "выходное пособие" – иначе, зарплата.

"Печенька бы к чаю.”

Но никто не догадался сбегать перед работой в магазин хотя бы за небольшим пакетиком, чтобы хотя бы по одному на человека.

И теперь сидишь, как яйцо кукушки в чужом гнезде.

Хотя, да, лучше не печенько.

Самое вкусное – это яйцо всмятку, сырое тесто для рулета и облизывать стенки тазика с салатом оливье.

Яйцо варится 3 минуты, потому что за меньшее время – не затвердевает белок, а за большее – проваривается желток.

Ставишь его в специальную рюмку для яйца всмятку, серебряную, бабушкину, тупым концом вверх, потому что симпатизировал тупоконечникам в “Гулливере”, и просто, потому что так удобнее проходила ложка.

Легко ударяешь по тупому концу серебряной ложкой, потом еще раз ударяешь, на этот раз сильнее, чтобы разбилась скорлупа.

Она трескается, и потом бьешь еще и еще, чтобы весь верх покрылся мелкими трещинами, как паутиной.

А потом непослушными пальцами удаляешь яичную скорлупу, солишь, сосредотачиваешься, и начинаешь вкушать Пищу Богов.

Полными ложками заносишь драгоценный желток себе в рот.

Яйцо быстро заканчивается, и с великим разочарованием сошкрябываешь со стенок остатки белка, облизываешь ложку, и выкидываешь разбитый яичный сосуд в мусорку, сожалея о том, как быстро проходит счастье и настает безрадостное будущее.

Это яйцо в прошлом.

Но не все потеряно!

Впереди еще одно яйцо!

И можно еще минут 10 наслаждаться драгоценной жидкостью, насыщаясь так, что уже невозможно съесть что-нибудь еще, хотя бы еще одно яйцо.

Как давно в детстве.

Да, время идет. Уже не залезешь пальцем ни в миску с тестом, ни в тазик с салатом оливье.

Время.

***

Эх. Время в другом.

Что за идиотская мечта сделать что-то значительное в жизни, чтобы не остаться в глазах своих современников обычной канцелярской крысой.

Да что там!

Подняться в собственных глазах, почувствовать себя пусть не конченым неудачником, ну пусть кем-то еще, та просто, чтобы интереснее было жить. Придумывает себе Мечту.

Ирония рекламного слогана: Кредит приближает мечты. Чужие.

И сидишь, и раздаешь эти мечты другим людям.

Кому-то приятно, а кого-то еще и уговаривать надо: «ну возьмите мечту, а