Чужой ребенок - Родион Андреевич Белецкий

грабли и, когда те испуганно спрашивают: «Что вы с нами будете делать?» – им отвечают: «Это загадка».

* * *

Спит, сопит ребенок Ванечка. Ночь. Окно открыто. Ира спит чутко. Просыпается то и дело, слушает ровное дыхание ребенка, понимает, что Миша не пришел еще, и снова засыпает.

Открывается входная дверь. Ира просыпается, широко открывает глаза, но щеку от подушки не отрывает. Распахивается дверь в комнату, входит Миша.

– Не спишь?

– Ты руки не помыл, – Ира приподнялась на локте.

– Помою, – Миша сел на кровать, заскрипели пружины.

– И кроссовки не снял.

Миша нагнулся, стал развязывать шнурки.

– Что случилось? – спросила Ира, воровское сердце вещун.

– Всё нормально.

– Не морочь мне голову! Я же вижу, что нет. Что случилось?

– Да там, на работе… – протянул Миша неохотно.

Ира была настойчива, и он рассказал.

Взбунтовались курьеры. Побросали велосипеды возле офиса, свалили сумки и бродили, разжигая в себе недовольство, прямо перед входом: «Месяц не платили!», «Совсем денег нет!», «Вообще оборзели вконец!», «Велосипед починить не могу!»

Широкий спектр акцентов и дефектов речи: «Штрафами задолбали! Больше часа доставляешь – штраф!», «За вежливость штраф ввели, суки-сволочи!»

«Че на улице стоим? Пошли в офис и скажем всё!»

Лица просветлели, спины выпрямились. Простая революционная мысль принесла надежду.

«Пошли! Правильно! В офис! Деньги пускай дают!»

Крики, топот ног, велосипедные звонки. Ломанулись курьеры в единственную дверь, создав серьезную пробку.

– Ты тоже пошел? – спросила Ира, садясь на кровати.

– Что я, дурак, что ли?

– Правильно. Ничего бы им не дали.

– А им и не дали, – сказал Миша. – Только уволили половину. А я деньги с заказов не стал сдавать и свалил. Сорок пять косарей.

– В смысле? Они же тебя на работе искать будут!

– Хрен найдут! Я симку поменял на мобиле. Да, запиши мой новый номер.

– Подожди. – Ира проснулась окончательно. – Ты что, уволился?

– Ну, считай, что так. Они ж денег не платят. Вот сорок пять штук себе оставил, – Миша показал деньги и широко улыбнулся.

– А чего ты такой радостный?

– А чего мне теперь – грустить, что ли?

– Значит так, – сказала Ира. – Ты завтра утром пойдешь к ним и вернешь деньги.

– Чего?

– Не «чего», а пойдешь и вернешь. Всё до копейки.

– Что? – У Миши было столько слов на это, что он не знал, какое сказать первым. – Да они – уроды, зарплату зажимают! Штрафуют за каждый чих! Они копейки жалкие у пацанов отбирают и ведут себя как мрази! Хуже ментов! Как можно честным трудом прожить честному человеку, скажи, как?! Когда все против него! Если ты своим горбом деньги зарабатываешь, на тебе все ездят! Как с этим быть?! Как выживать? Если у тебя жена не работает и ребенок еще маленький? Как его кормить?!

Закончил Миша на высокой ноте. Наступила тишина, в которой было слышно, как сопит Ванечка.

– Закончил? – спросила Ира.

– Да!

– Завтра пойдешь и вернешь деньги!

– Может, мне еще извиниться перед ними?

– Надо будет, извинишься.

– Это мне говорит человек, которого я лично за руку поймал?! – это был запрещенный прием.

– Я больше не ворую, – сказал Ира.

– Давно ли?

– С тех пор, как у нас Ванечка.

– Ага. Ворованный ребенок.

Ира задохнулась от возмущения.

– Да как ты… как ты можешь такое говорить?! Да еще так громко?!

– А ты не выпендривайся, – сказал Миша.

– Я не хочу тебя видеть, ясно! Не хочу с тобой в одной постели спать! И сексом не хочу с тобой заниматься! Какой же ты гад!

– А секс-то тут при чем? – искренне удивился Миша.

* * *

Ночью позвонил Геныч. Усатая ночная фея. Кашлянул, рассыпал лунную волшебную пыльцу и сказал в трубку:

– Алло? Ты спишь?

– Конечно, я сплю, – сказала я. – Два часа ночи.

Геныч помолчал:

– Ротманский скончался.

– Очень жаль, – сказала я. – А кто это?

Геныч очень удивился:

– Ты что, не смотрела «Тракторину»?

– Нет, – ответила я и подумала: «Почему это его так удивляет?»

– Это неправильно, – сказал Геныч. – Этот фильм тебе надо посмотреть.

– Прямо сейчас? – спросила я.

Геныч, со свойственной ему занудливостью, пустился в объяснения. Оказалось, умер народный артист, советская кинозвезда, исполнитель главной роли в черно-белом фильме фиг знает какого года, под названием «Тракторина». Фильм я смотреть не стала, а утром поехала к вдове Ротманского. Вдова была вдове моложе покойного. А тот умер в возрасте девяноста восьми лет. Вот и считайте.

Я смотрела на старинные часы, размером с входную дверь. Часы стояли в прихожей. Я смотрела на них в течение всего разговора. Это значит, что меня дальше прихожей не пустили.

– Примите мои самые искренние соболезнования, – сказала я вдове артиста Ротманского.

– Вы смотрели «Тракторину»? – спросила вдова.

Да что ж они все к этой «Тракторине» привязались?! Врать не хотелось. Особенно в такой момент. И я сказала правду. А зря.

– Вы знаете, пока нет. Но я собираюсь…

– Тогда вы вряд ли поймете душу Павла Сергеевича, – остановила меня вдова артиста.

– Я обязательно посмотрю. Обещаю.

Вдова взглянула на меня, как гордый первопроходец на гнус (совокупность кровососущих двукрылых насекомых).

– Даже если посмотрите, вы вряд ли оцените эту кинокартину.

Я едва скрывала раздражение:

– Почему вы так решили?

– Я могу быть с вами откровенной? – Ротманская понизила голос.

– Да, конечно.

– Ваша манера, ваши повадки. С зимы двухтысячного года я перестала обманываться в людях такого сорта.

Какого я сорта, я так и не поняла. Судя по всему, не высшего.

Жестко мотивированная подобным неласковым приемом, я устроила звезде «Тракторины» первоклассные похороны. Я поставила на уши Дом кино, добилась телеграммы из администрации президента и скидки на венки.

В зале сменялись огромные черно-белые фотографии. Ротманский в своей лучшей форме. В молодости он был красавчиком.

Когда выносили гроб из Дома кино, публика хлопала, кричала «браво», гудели автомобили. Тут еще, как специально, дождь пошел, и я прослезилась. Остановилось движение, рукоплескали Брестские улицы – и Первая, и Вторая.

Однако вдова всего этого не оценила.

– Где я должна расписаться? – спросила она в офисе.

Я показала пальцем на ведомости:

– Здесь и здесь. У нас строгая отчетность. Вот ручка…

Она поставила подпись.

– Я вижу, здесь написано «фонд», – сказала она.

– Да, у нас фонд.

– А я думала, у вас тут шарашкина контора. И хорошо живет фонд на сэкономленные на похоронах деньги?

Меня словно кипятком обдало.

– Что вы имеете в виду?

– Можете не отвечать, – Ротманская смотрела на меня сверху вниз. – Это был риторический вопрос. Народного артиста похоронили, как собаку за гаражами.

– Подождите, вы же говорили, что вас всё устраивает!

– А у меня был выбор?! Вот ваша ручка. Возвращаю. У вас же строгая отчетность.

Она положила мою ручку с выражением брезгливости на лице и вышла.

А потом я плакала. Я плакала, граждане судьи. Рыдала у себя в клетушке, а перепуганный Геныч носил мне туда коробки с бумажными салфетками. На следующий день я пришла к Филимонову с докладом. Лицо опухшее, красное, движения порывистые.

– Расстроила тебя вдова? – спросил Филимонов.

– Геныч вам всё рассказал?

– Помнишь, ты меня спрашивала?

– Спрашивала? Вы о чем?

Филимонов уперся руками в спинку кресла:

– Спрашивала, зачем себя очернять? Всё просто. Чтобы ты ни делал, публика сама о тебе всё придумает, в самом лучшем виде. Вернее, в самом худшем виде. Так что лучше, если ты сам станешь распускать о себе плохие слухи. Так, по крайней мере, ты можешь их контролировать.

Филимонов еще сказал, лучше выглядеть плохим, в другое сейчас никто не верит. Что ж, подумала я, выгляжу я неважно. Значит, я на правильном пути!

* * *

Ира катила коляску по тротуару, словно не коляска это была, а таран. Миша еле поспевал за ней.

– Ира! Погоди! Да подожди ты! Ир!..

– Я с тобой не разговариваю.

– Ну, извини, – Миша на ходу развел руками.

– Вообще не хочу слышать твоих извинений!

– Я вернул деньги.

– Прекрасно, молодец. Купи себе медаль.

Пошли дальше молча.

– Как же ты меня бесишь! – сказал Миша после паузы.

– Прекрасно. Тогда чего ты здесь делаешь?

– Это и мой ребенок тоже, между прочим!

Ира резко остановилась:

– С чего это?

– Это я его украл, если ты забыла.

– Не важно, кто украл, – сказала Ира со значением. – Важно, кто воспитал.

– Важно, кто кормит!

– Кормилец нарисовался.

– Представь себе.

Ира встала перед коляской, словно защищала младенца своим телом.

– И много ты курьером заработал!

Это было очень обидно. В Мише неожиданно проснулся пролетарий-интернационалист:

– Всё своим трудом, между прочим! Вот этими вот руками! – Подумав, он добавил: – И ногами!

– Ты на работу вернулся?

– А тебе-то что? – спросил Миша.

– Вернулся или нет?

– Подожди… – Миша замер, как сурикат, вглядываясь в даль.

– Чего ждать-то? Мы на что жить будем?

– Да подожди ты! – прервал ее Миша. – Посмотри, вон там…

Ира прищурилась: