Чужой ребенок - Родион Андреевич Белецкий

Санычу.

– А к кому? – Геныч стоял не опуская рук.

– Прогуливаюсь просто. Делать-то все равно нечего.

– Прогуливайся в другую сторону, красавица.

Я сделала жалостливое лицо:

– Геныч, пусти.

– Кругом шагом марш! – голос есть, ума не надо.

– Передай, пожалуйста, Сан Санычу записку, – сказала я.

Записку я приготовила заранее. Написала, сложила, в конверт белый сунула и заклеила. Только что сердечко не нарисовала. Протягиваю конверт Генычу, а он говорит:

– Даже рисковать не стану. Пиши ему на электронную почту.

– Писала много раз, он не отвечает.

– Не отвечает, значит, не считает нужным, – а сам руки не отпускает. – Тут воспитательный момент. Да, момент.

– Да я уже исправилась! – говорю как можно громче. – Честное слово!

Геныч отпустил руки и придвинулся ближе. Усы его зашевелились у меня перед глазами:

– Да ты встречу с премьер-министром сорвала!

– Там был премьер-министр? – говорю. – Не заметила.

Геныч аж задохнулся от возмущения:

– Ты… Ты… малахольная! Иди отсюда! И в эту сторону вообще свои оглобли не поворачивай!

И пошла я солнцем пали́ма. Села в своей клетке для хомяков и пригорюнилась. Открыла смартфон. Принялась бездумно скролить, и тут нахожу мудрость из тех, коими набит интернет, как подушка перьями. Мудрость такая: «Любите себя» – и чего-то там дальше. И ангел нарисован, похожий на артиста Семчева. И я подумала, почему я люблю вареную сгущенку больше, чем себя? Это неправильно. Я буду любить себя! И не буду есть себя поедом.

Я встала, покинула юдоль моих скорбей, нашла в подсобном помещении ведро и швабру. Тряпка в ведре была девственно чистой. Набрала в ведро воды, засучила рукава, скатала ковровую дорожку в коридоре и принялась мыть полы. Через какое-то время из кабинетов в коридор начали выглядывать сотрудники, головы, как в игре в кроликов, которых надо стукнуть по башке деревянным молотком.

А после по свежевымытому полу подошла ко мне Диамара Михайловна, герлфренд моего отца. Включила голос-бензопилу:

– Вы что, Юля, делаете?

«На карусели катаюсь!» – Но так я, конечно, не ответила. Я сказала:

– Диамара Михайловна, я полы мою.

– Как интересно. Не знала, что это входит в ваши обязанности.

И пошла по чистому, качая центром тяжести из стороны в сторону. Нет, такая мама мне не нужна! Никому не нужна такая мама!

Работала я какое-то время в тишине и покое. Возила тряпку, как мертвую медузу, по паркетному полу. Не будучи уверенной до конца, что паркет можно мыть водой. Всё было спокойно. Но прибежал Геныч. Конь-огонь. Глаза – как плошки, усишки дыбом.

– Ты что творишь? Ты что делаешь?

– Сейчас закончу здесь и пойду туалет мыть, – отвечаю спокойно.

– Ты чего, забастовку здесь решила устроить?!

– Я работаю, Виктор Геннадиевич.

– Это твоя работа, что ли? – Геныч был такой злой, что, кажется, готов был меня ударить. Но отец не бил меня в детстве, поэтому я решила, что подобный опыт мне не повредит:

– А я работу не выбираю! И не брезгую! Какая есть, такую и делаю.

– Ну-ка, положь швабру! – Геныч подошел ближе. От него пахло чесноком.

– Руки прочь от моего рабочего инструмента.

Мы вцепились в швабру с двух сторон.

– А ну-ка, давай ее сюда! – прохрипел Геныч.

И мы начали перетягивать швабру, как в плохой комедии. Ну что я могу сказать, Геныч оказался слабее, чем мне казалось. Ко всему прочему он очень старался, даже кончик языка высунул, пыхтел, глаза свел к переносице. Короче, красавчик невероятный. И подлым оказался, швабру двигал, чтобы мне руки выкрутить, а потом как дернул, чуть руки мне не оторвал. Я даже закричала от боли. Но что таракану усатому чужая боль!

– Ха-ха, сказал, отдашь! – на морде торжество.

А я ему говорю:

– Руками тряпку возьму и помою!

– Только попробуй! Как пробка вылетишь!

– Напугал ежа голой…

Закончить мне не дал олигарх Филимонов, который появился как дух бесплотный, неслышно.

– Это что здесь за война миров?

Геныч прижал швабру к груди:

– Сан Саныч, она демонстрацию тут устроила! Полы взялась мыть. Вот этой шваброй.

Филимонов смерил меня начальственным взглядом:

– И что, помыла?

– Не до конца. Он не дал.

– Верни ей швабру, – сказал Филимонов Генычу. – Пусть закончит.

– Слушаюсь, – сказал Геныч. – На.

Швабра перешла в мои руки.

– Закончишь мыть и ко мне зайдешь, – сказал Филимонов и ушел.

Мы с Генычем посмотрели друг на друга – бывшие соперники. Я не сдалась. И он это понимал.

– Ты – язва! – сказал Геныч. – Так и запомни.

Погрозил мне Геныч тяжелым кулаком и тоже ушел. Язва. А то я не знала! Новость новостей.

Грязная вода текла между пальцев. Тряпка стала скользкой. Коридор оказался бесконечным. Энтузиазм куда-то улетучился. Еле домыла. Пряча за спиной красные кухаркины руки, пришла в кабинет к богатейшему человеку России.

– Садись, – сказал Филимонов.

– Спасибо, – сказала скромница непорочная и села.

– Что с тобой делать-то? – спросил меня Филимонов.

– Смею все-таки надеяться, что вы не имеете надо мной столько власти, чтобы что-то со мной делать или не делать.

Филимонов смотрел не мигая:

– Ты язва. Ты это знаешь?

Я кивнула:

– Кто-то мне это говорил, не помню только кто.

– Иди работай, – сказал Филимонов и добавил: – Швабру больше не трогай.

* * *

Темно-красный, соль-перец по вкусу. Картошка и свекла аккуратной соломкой, мясо нежнейшее, укропчик-петрушка, сметаны щедрая ложка. Баба Таня приготовила борщ-заклинание, борщ-приворотное зелье, борщ-моджо, не иначе. Никакой кислоты, богатый вкус, насыщенность и вера в будущее. Стучали ложки, тарелки наполнялись и пустели.

Миша чувствовал, что сейчас его разорвет, но он снова потянулся за половником.

– Очень вкусно, – сказала Ира.

– Да, баб Тань, борщ мировой! – Миша с трудом подавил рык льва.

– Странные вы, – сказала баба Таня.

– В смысле, странные? – Миша напрягся.

Ира напряглась еще сильнее:

– Миш…

– Чего? Я без агрессии спросил.

Баба Таня смотрела на них, образно говоря, свысока:

– Вроде молодые, а очень нервные.

– Жизнь нервная, баб Тань, – сказала Ира, – да, Миш?

Миша кивнул:

– Очень нервная, это точно.

– А счастье ваше где? – спросила баба Таня.

Миша удивился:

– В смысле, счастье?

Ира положила руку сожителю на колено:

– Миш!

– Что? – повернулся он к Ире. – Я без агрессии спросил.

Баба Таня, глядя на них, качала головой:

– Счастливыми должны быть. Молодые, здоровые, ребенок маленький, тоже здоровенький родился. А вы ходите и на каждый шорох оборачиваетесь.

– Разве? – Ира старалась казаться беззаботной. Еще немного, и начала бы накручивать волосы на палец.

– Конечно. Ты вон не спишь, плачешь чуть ли не каждую ночь.

– Не каждую, – сказала Ира неуверенно.

Баба Таня не испытывала, не осуждала, не подкалывала, она, похоже, переживала за них, непутевых:

– Я понимала бы, если б он тебя бил. Так он тебя любит. Крепко любит. Чего ж ты страдаешь-то, девка?

Миша поспешил прийти Ире на помощь:

– Знаете, баб Тань, вы оставьте ее в покое. Она после родов в себя не пришла еще.

Ира с благодарностью посмотрела на Мишу, но тот этого не заметил.

– Так роды-то когда были! – сказала баба Таня. – Времени сколько прошло! – несмотря на доброту, она видела их насквозь.

– Это значения не имеет! – сказал Миша, поднимаясь. – Отстаньте от человека! Спасибо за борщ.

Ира встала вслед за Мишей. Сдвинули друг к другу табуретки. У бабы Тани не было стульев. Хозяйка казалась искренне расстроенной:

– Уже? Уходите? Как же так? Хотела спросить, когда у вас свадьба намечается?

Миша бросил последний взгляд на недоеденную тарелку борща и сказал:

– Завтра будет свадьба. Пойдем, дорогая.

Они двинулись и услышали, как баба Таня говорит им вдогонку:

– Какой ты человек тяжелый, Михаил. Не зря она у тебя как побитая ходит.

* * *

После того как я потратила на бездумную благотворительность весь бюджет, мне стали давать деньги на конкретного человека и тут же требовать подробный отчет. Я не спорила. Я вообще стала сговорчивой, дисциплинированной, послушной. В целом я стала невероятной заинькой.

С Филимоновым мы теперь встречались раз в день. Я приходила с отчетом в одиннадцать тридцать. Мне олигарх всея Руси уделял не больше десяти минут. Однажды я задала ему вопрос не по теме.

– Александр Александрович, – сказала я, – я не понимаю…

– Что ты не понимаешь? – Филимонов смотрел CNN. – Только быстрее.

– Не понимаю, зачем вам очернять себя в глазах общественности?

Филимонов даже отвлекся от новостей:

– В смысле?

– Ну, я про вас эти статьи размещала где вы просто монстром выглядите. Зачем вам это?

– Милая моя, – сказал Филимонов, – если ты этого сейчас не понимаешь, значит, пока не судьба. До встречи.

Ну, выгнал и выгнал. Мне не впервой. Ушла и дверь закрыла. Я не обиделась. Вообще не обиделась. Есть отдельный круг ада для тех, кто говорит загадками. Там людей раздевают догола, суют им в дрожащие руки