Чужой ребенок - Родион Андреевич Белецкий

спросила я.

– Да, – кивнул папа. – Она ждет кого-то конкретно или просто сидит?

– Вряд ли она ждет.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, у нее шапочка дурацкая, – сказала я. – Вряд ли она кого-то заинтересует. В смысле, женщина. Не шапочка.

– Ты полагаешь? – сказал отец задумчиво.

И тут меня осенило:

– Подожди… Ты… Она тебе нравится?!

– Тише, Юля, тише! – отец закачался всем телом на лавочке.

– Она тебе понравилась, я угадала?

Папуля ответил уклончиво:

– Ну, скажем так, она интересная. И шапочка… нормальная шапочка…

Я прямо развеселилась:

– Это же классно!

– Что именно? – спросил он.

Я уже подталкивала его локтем:

– Папа, тебе нужно к ней подойти!

– Никогда! – отец вцепился в лавку. – Тем более она читает.

Женщина в плаще и шапочке была на излете своих лучших лет. Лучшие годы ее, думаю, прошли под знаком одиночества. Ну и вкус у моего папы был отточен неважно. Однако в нем ожил мужчина, и это уже было прекрасно. Вдовец-молодец выходит на тропу войны.

– Ты плохо знаешь женщин, – сказала я папе. – Она на охоте. Смотри, глазами над книжкой зыркает. Почему ты такой несмелый? Она тебе вполне подойдет.

– Мне не кажется приличным обсуждать это с тобой.

– А с кем еще тебе это обсуждать? Мамы больше нет. Я у тебя единственный друг и союзник.

Помолчали.

– Мне неловко, – сказал папочка.

– Что неловко? Говорить об этом со мной? Или подойти к той, в шапочке?

– И то и другое.

Он был такой смешной, когда смущался, а не пытался делать из себя всезнайку и всеумейку.

– Папа, вперед! – вскричала я как можно тише. – И не сомневайся! Это путь из затхлого мира закоренелого интроверта к цветущим садам любви, радости и общения! Когда я обнимаю те-бя, папа, я утыкаюсь в панцирь! Пора его сбросить.

– Ты красиво сейчас сказала.

– Иди немедленно, – я несильно толкнула его в бок.

– Хорошо! – в словах его слышалась вся неуверенность этого мира. Однако он себя приподнял, вздохнул и отправился навстречу приключениям.

Минуты две он потоптался возле законченной феи с книжкой и вернулся с лицом в высшей степени озадаченным. Уселся на скамейку на старое место.

– Она сказала: «Уходите».

– Отказала?

Папочка кивнул:

– Сказала: «Вы мне чужой».

Я его обняла:

– Зато ты подошел!

Отец слабо улыбнулся:

– Этого не отнять.

– Ты сделал всё, что мог! Победил себя!

– Правда? – папочка оживился.

– Конечно! Ты просто молодчина!

Отец после моих слов чуть снова не бросился в объятия к Вялой Шапочке. Но я его остановила:

– Я думаю, не стоит. Это пройденный этап. Пойдем, поищем еще кого-нибудь.

И мы пошли. И солнце вышло из-за туч, и прохожие повеселели, и птицы запели громче.

* * *

Ах, если бы ворам с детьми давали скидки в магазинах, бесплатный проезд и молочную кухню, краж на улицах стало бы гораздо меньше. А так пришлось Мише действовать по проверенной схеме.

Он подкараулил на Кутузовском парня, который сначала вошел в магазин модной одежды, а после вышел из него. Парень был доходяга, без слез не взглянешь, но модный и с кожаной сумкой в руке, маленькой, как большой кошелек. В эту сумку и вцепился Миша. А парень с неожиданной силой вцепился Мише в ухо и заорал на весь проспект.

– Борсетку отпусти, сука!

– А ты ухо отпусти! – прокричал ему Миша.

– Борсетку отпустил, быро! – рычал противник.

– Отпусти ухо! – Миша чувствовал, что он готов уже отступить. И если бы парень отпустил ухо, Миша бы не стал брать борсетку, нашел бы что-то другое. Но парень с железной хваткой тянул ухо вниз, и Миша передумал сдаваться и рванул сумку на себя, но тут же почувствовал режущую боль. Вскрикнул высоко, по-женски на весь Кутузовский, сильно толкнул парня в грудь и побежал, держа сумку в правой руке, а левой рукой зажимая ухо.

– Борсетку отдай! – кричал ему вслед парень. – Ловите! Вон того! Борсетку украл!!! Полиция! Полиция!..

* * *

Я сразу услышала стон. Тихий и страшный. Он не прекращался, как тиканье часов, повторялся через равные промежутки времени. Больной ребенок в соседней комнате стонал на выдохе. Каждый выдох причинял ему боль. Сейчас я говорила с его матерью и помнила об этом всякую секунду.

– Спасибо, что вы приехали, – первая мать, которую я посетила, не казалась несчастной. Легкий макияж и стрижка каре.

– Я хотела пообщаться…

– Понимаю, – кивнула мать. – Посмотреть, убедиться… Из других фондов тоже приезжают, смотрят. Но никто не помог пока.

Стон ребенка словно стал громче.

– А он… – я кивнула в сторону комнаты.

– Он спит, – сказала мать.

Помолчали. Мне было жутко неудобно.

– Простите, – сказала я.

– Ничего. Я знаю, много обманщиков.

Стон прекратился. Мать тут же поднялась.

– Извините… – сказала она и вышла.

Я слышала всё через стену. Всё, до единого слова.

– Что такое, любимый мой? Андрюша?

Ребенок за стеной начал бормотать, прибавляя к стонам бормотание. Ничего разобрать было нельзя, и вряд ли больной мог произносить слова. Но он явно тщился что-то сказать, и мать его понимала.

Она вывезла сына ко мне на кресле-каталке. Мальчик был ужасно худым. Казалось, голова его едва держится на перекрученной шее.

– Это Юля, – сказала мать сыну. Тот перевел на нее взгляд.

Мать добавила:

– Нет, милый. Юля еще не решила, помочь нам или нет.

И в этот момент я всё решила.

* * *

Вор Миша вошел в комнату, держась за ухо. Между пальцами – струйки засохшей крови. В другой руке – упаковка банок с детской смесью.

– Стой там! – сказала Ира с кровати.

Миша остановился. Его мутило. Хотелось пить. Хотелось запить огромным стаканом воды таблетку анальгина.

– Ты в тапочках?

– А ты не видишь? – сказал Миша.

– Стой там. Руки помыл?

– Нет.

– Ванечка на пузике ползает. Полчаса уже. Такой молодец! Хорошо, что ковер здесь есть.

Ванечка уже устал ползать, лежал на животе и пытался удержать голову на весу.

– У меня проблема, – сказал Миша с порога.

Но Ира, похоже, не слушала Мишу. Ребенок занимал всё ее внимание:

– Он почти перевернулся один раз, представляешь!

– Мне ухо один дебил порвал!

Только сейчас Ира посмотрела на сожителя:

– В смысле.

– Я – за борсетку, а он – за мою сережку. Еще быстро так схватил! Порвал мне ухо!

– Покажи…

Миша перешагнул через младенца, подошел к кровати, отнял от уха окровавленную руку.

– Ой, меня сейчас вырвет! – сказала Ира.

– Только не на кровать!

– Надо доктора вызвать, – Ира погладила Мишу по ноге.

– Был у нас уже один! Хватит!

Миша обошел кровать и поставил на стол упаковку банок.

– Вот. Украл.

Миша сел на кровать, с шумом выдохнул.

– Детское питание красть нехорошо!

– Почему это?

– Карма плохая будет.

Миша повернулся к Ире.

– А ты знаешь вообще, что такое карма?

– Карма – это… – начала Ира уверенно, но продолжить не смогла. – Не путай меня. Ты же говоришь, борсетку украл.

– Там одни ключи были.

– От чего ключи?

– Не знаю я. Полная борсетка ключей. Выкинул их.

– Ясно. – Ира нагнулась к младенцу и сказала не своим голосом: – Ну что, Ванечка, если папа не может нам денежек на жизнь заработать, мама сама пойдет и заработает. А папа с тобой посидит.

Миша насторожился:

– В смысле?

– Трусы свисли, – сказала Ира. – Посидишь с ребенком.

– Нет, я про «заработать». Ты как зарабатывать собираешься?

– Есть мысли.

Миша посмотрел на подругу тяжелым взглядом:

– Я тебя убью!

– Видишь, Ванечка, у папы твоего подавленная агрессия лезет наружу.

– Грохну тебя, ясно! Мысли у нее! Заработает она! Сама! Знаю, как ты сама зарабатывала!

Ира поджала губы:

– Это было до встречи с тобой.

– Еще бы это было при мне!

– Я шлюхой никогда не была!

– Ага, дружила за деньги.

Как ни далеко Ира сидела от сожителя, но все-таки умудрилась дотянуться и влепила тому пощечину.

– А-а-а. Дура! У меня же ухо порвано!

– Я по уху еще не попала.

Она размахнулась, чтобы ударить второй раз, но Миша перехватил ее руку.

– Ты рехнулась?..

Она попыталась вырваться. Обычно так начиналась у них прелюдия к сексу. Но теперь всё было серьезно.

– Отпусти меня!

Пока они боролись, Ванечка перевернулся на спину. Но этого никто не заметил, не похвалил. И он начал хныкать, чтобы привлечь к себе внимание.

– Ну вот, – сказала Ира Мише, который крепко держал ее за обе руки, – Ванечку расстроил.

– Я расстроил?! Я?! Да пошла ты…

В этот момент открылась дверь комнаты и без церемоний, без стука вошла к ним суровая баба Таня. Остановилась на входе, уперев руки в бока.

Младенец лежал на полу, как перевернутая на панцирь черепаха. Пара воров сидела на кровати. Миша цепко держал Ирины руки. Немая сцена.

– Тихо, успокоились все! У меня в квартире скандалам не бывать!