Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

него вдруг стали так тяжелы, как никогда в жизни, а горло как будто сдавило обручем. Странная и страшная немота вдруг овладела им. Ни руки, ни ноги, ни голос не повиновались ему. Его счастье проносилось мимо него, а у него не осталось сил, чтобы протянуть руку и взять его. Только дробное эхо конских копыт, удаляясь по насухо затвердевшей дороге, замирало внизу под склоном.

Но разве не бывает и так: после неслыханно трудного подъема взойдет наконец на желанную крутизну человек и ляжет. В самый последний момент уже не хватит у него сил даже для того, чтобы, оглянувшись, ощутить всю высоту своего счастья.

* * *

Еще не рассвело, а лишь начал угадываться за Доном лес, когда из осеннего густого тумана, из степи вырвалась перед хутором на развилок дорог одинокая бричка. Лошади так и забушевали в постромках, когда ездовой заломил им головы вожжами.

По дну брички шарахнулись от борта к борту смуглые головки спящих детишек.

Мать испуганно пересчитывает их, набросилась на ездового:

– Ты что, коней не можешь удержать?!

– Сама бы попробовала. Кабы она немного привыкла ко мне, – огрызнулся он, озираясь.

– Куда ты хочешь повертать, Егор? – с беспокойством спросила она, когда он потянул было за левую вожжу. – А как они наперерез?

Но когда он потянул за правую вожжу, она испугалась еще больше:

– Нет, туда нельзя.

– Ты у меня погавкаешь. – И, оборачиваясь, он щелкнул у нее над головой кнутом так, что она взвизгнула, закрывая собой детей.

Казалось, только этого и не хватало ему, чтобы прибавить решимости, он потянул за левую вожжу. Но едва только лошади стали повиноваться ему, как он тут же круто осадил их.

– Тут что-то лежит.

– Это что же еще тут может лежать… – начала она, но он оборвал ее:

– Молчи. – И, пошевелив кнутовищем что-то у колеса брички, тут же отдернул кнут. – Надо, Шелоро, поскорее отсюда. Тут нехорошим пахнет.

И он опять уже занес над лошадьми кнут, если бы не женское любопытство ее:

– А вдруг как это с машины потеряли мешок?

– Как же, потеряют…

Но она уже перекинула ногу через борт брички.

– Дай-ка мне твой фонарик. – Круглое желтое пятно, вспыхнув у нее в руке, прошмыгнуло по дороге, и теперь Шелоро вдруг сама шарахнулась прочь от того места.

– Это человек лежит.

– А я что сказал?! Это тебе не за краденую кобылу отвечать. А ну-ка скорей в бричку.

– А может, и какой-то пьяный до дома не дошел.

Всхрапывающие лошади рвали из рук Егора вожжи. Но женское любопытство снова одержало верх. Пятнышко света еще раз вспыхнуло у колеса брички, и тут же своим возгласом Шелоро погасила его:

– Это он!

– Кто?

– Будулай!

Егор громко возмутился:

– С чего бы это Будулаю пьяному поперек дороги лежать?

– Нет, он, Егор, не пьяный, он, должно быть, с седла упал, когда к сыну спешил. – Она всхлипнула. – Проклятые деточки!

– Тогда тут и мотоцикл должен быть.

– Вот он. – И неизвестно было, чему вдруг так обрадовалась она, когда на дороге опять засветилось пятно. – И рубашка на нем моя. Живой он.

– Из-за него нас теперь в два счета могут догнать.

– Но и не бросать же нам его тут в степи. – Она уже взяла команду в свои руки. – Ты бери его за плечи, а я – за ноги. А на конезаводе мы его Насте сдадим. Она и его сыну отпишет.

– А мотоцикл, значит, бросим?

– Нет, ты поедешь на нем, а мне дай вожжи.

– Тебе их не удержать.

– Не первый раз. Только ты следом поезжай.

Все так же беспробудно спали их дети, безвольно болтая головками, когда отец и мать перекатывали их, высвобождая место в бричке. И вот уже мотор мотоцикла застрекотал в безмолвной степи.

Лошади опять метнулись в постромках.

– Я вам побунтую! – Кнут Шелоро заходил по их спинам. – Какая же, Егор, она краденая, если ты взамен свою оставил?

– Ты ей получше голову крути, а то еще не хватало, чтобы заиграла она.

– Я ей заиграю!

И тут же, будто наперекор этим словам, гнедая кобыла, шедшая в упряжке справа, огласила степь своим ржанием. Качнувшись вперед, Шелоро стегнула лошадь кнутом между ушей, и рыдающий звук застрял у нее в горле. Совсем коротко, слабо продрожал и замер.

Но оказалось, что все-таки он услышан был. Из-под горы, где зоревал в конюшне табун, донесся по предутреннему воздуху другой точно такой же звук, только более грубый. Как будто где-то ветер зацепился за басовую струну и она прорыдала над степью.

Нечасто теперь можно услышать это рыдание в степи.

Часть пятая

Своя жизнь у ночной степи. Даже с отдаления можно безошибочно узнать, что это далекое задонское сияние – от машин, которые всю ночь шастают по асфальту из Ростова в Цимлу и обратно. Если прислушаться, можно уловить и сплошной однотонный гул. А ближе, между асфальтом и Доном, какие-то охотники опять, должно быть, умудрились поджечь на озерах камыш, выгоняя из него секачей. Но может быть, это переметнулся огонь на камыш со стерни, которую трактористы осенью зачем-то выжигают за собой. Ветром наносит оттуда соломенную гарь.

Над палубой раздорского парома, который медленно движется через Дон к левому берегу, тоже плывет легкое розовое свечение от стоп-сигналов автомашин. Ему пересекает путь целый венок света над полуночным рейсовым «омом». Но вот и над паромом, уткнувшимся в левый берег, так же ослепительно вспыхивает и двумя большими рукавами протягивается в Задонье, раздвигая мглу. Автомашины, съезжая с парома, одна за другой включают фары, нащупывая дорогу, по которой им нужно будет ехать дальше, вглубь табунных степей.

Когда-то ездила по этой дороге и Клавдия Пухлякова. Давно это было.

Еще тише, чем всегда, стало в хуторе, не стояли в простенках домов, под заборами и в садах амфибии и рации. Не носились по уличкам в облаках красной пыли мотоциклы. Не зазывали с наступлением сумерек на танцплощадку девчат трубы курсантского духового оркестра.

И у ревнивых мужей не осталось больше причин гоняться вокруг дома за женами с жердинами, выдернутыми из огорожи, а у жен их – делиться через забор с соседками тем, о чем так бы хотелось узнать их мужьям. Только и развлечения, ненароком оглянув живот соседки, прикидывать и сопоставлять, не с того ли самого дня начал он округляться у нее, когда председатель Совета привел к ней на постой бравого старшину или же совсем молоденького, с цыплячьей шеей, курсанта.

Одна лишь Катька Аэропорт не испытывала ни