Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

За рокотом мотоцикла слов ее нельзя было разобрать, но и без этого все было понятно Будулаю из ее более чем красноречивых жестов. И вдруг неожиданно для самого себя он нажал на тормоз: так это ведь только одна-единственная цыганка из всех, кого он знал, и умеет так размахивать руками. Теперь можно было разобрать и ее слова:

– Чтоб тебя самого шарахнуло! Чтоб тебя об землю вдарило!! Чтоб тебя!..

Полудюжина ее ребятишек присоединила к ее голосу свои звонкие голоса.

И только у одного из всех цыган, каких знал Будулай, мог быть на вишневом кнутовище такой длинный кнут, который теперь свивался сразу в несколько колец, когда он, поддерживая свою подругу, угрожающе защелкал им над головой.

– Чтоб тебя! – Соскакивая с брички, цыганка бросилась к мотоциклу Будулая и остановилась: – Это ты, Будулай?

– Я, Шелоро, – улыбаясь, подтвердил Будулай.

– А я уж думала, что это кто-то другой чуть нас с детишками не задавил. – И Шелоро, истинная цыганка, тут же как ни в чем не бывало сменила гнев на милость. Будто кто-то мгновенно сменил пластинку, только что оглашавшую степь яростным визгом, на другую. – Егор, Егор! – кричала она, оглядываясь. – Это Будулай.

Но Егор, съехав на обочину, и сам уже соскочил с брички, улыбаясь Будулаю. В искренности его радости, вызванной их новой встречей, тоже не приходилось сомневаться.

– Вот и опять здравствуй, Будулай, – повторял он, преданно заглядывая ему в глаза, дергая одной рукой за борт пиджака, а другой закладывая свой кнут за голенище.

– А рубашечку мою, значит, тоже не гребуешь надевать. Я еще и в овраге заметила, – радовалась Шелоро. – Кыш, кыш! – крикнула она на детишек, облепивших мотоцикл Будулая, и они воробьиной стайкой вспыхнули прочь.

– Да, это конь, – без малейшей зависти похвалил Егор, лаская ладонью крыло мотоцикла.

– А у вас, я вижу, тоже завелся новый одр, – сказал Будулай, указывая на невыпряженных лошадей, пощипывающих скудную осеннюю траву у дороги.

Запнувшегося с ответом Егора опередила Шелоро, опасливо порхнув куда-то за Дон своими черно-мохнатыми глазами и потом, честно округлив их, встречаясь со взглядом Будулая:

– Нет, того, что ты думаешь, Будулай, не было. За этого нового коня Егор в колхозе сарай сложил. Вот тебе крест.

И она так истово перекрестила рукой свою запыленную, грязную думалы, что Будулаю тоже захотелось поверить ей.

– Теперь вам можно не бояться в дороге.

Но у Егора все лицо вдруг сморщилось, и рыжий кустик усов задрожал на губе.

– Э, да теперь уже все равно, – вытянув из-за голенища кнут, он взбил им на дороге столбик пыли.

Шелоро добавила:

– Люди дюже скупые стали. Какие гроши с собой были, все уже вышли, а их вон сколько… – И она вновь прикрикнула на своих цыганят, облепивших мотоцикл Будулая: – Кыш, кыш, вот я вам покручу!

Будулай спросил:

– Куда же вы теперь?

– Уже по ночам холодно в степи, Будулай, – жалобно ответила Шелоро, – а когда начнутся дожди, еще хуже будет. И ночевать с такой оравой никто не будет пускать. – Она оглянулась на детей и тут же, спохватившись, добавила: – Нет, и этого ты не подумай, будто мы с конезавода уже съехали насовсем. От добра добра не ищут, а с нашим генералом Стрепетовым еще и цыгане могут жить. И Егорке с Таней уже скоро два месяца как надо было в школу ходить. – Она не удержалась от тщеславного сообщения: – У меня для них уже и форменка есть. А пока мы тут в совхоз под Раздорами к одному знакомому конюху едем. Если бы ты тогда, Будулай, не отказал нам коней поменять, – она смягчила эти слова виноватой улыбкой, – то мы бы и теперь… – Но в эту минуту Егор стал постукивать кнутовищем по голенищу сапога, и она догадливо смолкла, поворачивая разговор в другое русло: – Ох и скрытный ты, Будулай. Я ведь и правда тогда не знала, что у тебя есть сын. Ты не к нему теперь едешь?

Теперь уже Будулаю нечего было скрывать:

– И к нему.

– Вот и хорошо, – искренне одобрила Шелоро. – А хорошо ты тогда этой Тамилке перья пощипал. Она тебя долго будет помнить.

Тут Егор, понуро чертивший кнутом какие-то узоры на сером бархате дорожной пыли, поднял голову, с тревогой взглядывая на Будулая.

– Как, по-твоему, Будулай, примет нас обратно генерал Стрепетов на конезавод или нет?

Будулай хотел было ответить, что и он с конезавода уехал уже давно, но его не об этом спрашивал Егор. Нельзя было и обнадеживать людей, чтобы они, послушав его, не забились напрасно с такой кучей детишек в глухую табунную степь. Но тут же вспомнил он и свою последнюю встречу с генералом, и то, как тот на свадьбе Насти слушал песню, совсем не замечая своих слез.

– Должен принять. Только сперва вам нужно будет к Насте сходить.

Шелоро бурно обрадовалась его словам:

– Слыхал, Егор, я тебе тоже говорила, что это она только снаружи как железная, а детей она любит, и генерал ее из всех наших цыган уважает. Спасибо тебе, Будулай. Надо, Егор, подаваться домой.

Заметно повеселел и Егор, опять затыкая кнут за голенище сапога.

– А ты на конезавод уже не вернешься, Будулай?

Надо было отвечать и на этот вопрос.

– Это зависит не только от меня.

– Конечно, – деликатно согласилась Шелоро. – На месте тебе все виднее будет.

И еще долго, отъехав от них, оглядываясь, видел он, как машут они ему руками с брички, а Егор, стоя во весь рост на передке, как, бывало, стоял он на седле лошади, совершая круг почета после скачек, умудрялся и лошадьми править, зажав вожжи в одной руке, и, подбрасывая картуз другой рукой, ловил его на лету. Как будто какая-то птица кружилась над их бричкой. И розовое пятно кофты Шелоро еще долго сквозило между придорожными лесополосами, пока не померкло в тумане.

* * *

В тот переломный час между днем и вечером, когда задонские вербы уже скрадывались зеленой мутью, но еще не улеглось за буграми солнце, вытягивалась из хутора Вербного в степь колонна военных машин: из-под брезентовых навесов выглядывали дочерна загоревшие за это время лица курсантов; зачехленные радары; амфибии, расписанные под водоросли, под серебро речного песка и желтые блики солнца.

Все хуторские женщины повисли на кольях заборов и, поворачивая вслед движению колонны головы, провожали ее, как на фронт. И почти так же кто украдкой смаргивал слезы, а кто и в открытую, ничего не стыдясь, закатывался в безутешном плаче. Катька Аэропорт долго неотступно бежала