Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

малейшего поползновения втягивать под чужими взглядами или же прятать в оборках платья свой живот и другим не позволяла заноситься.

– Вот скоро мы с тобой, Тамарочка, и ровесников дождемся, – с преувеличенной бурностью начинала она выражать свою радость той, которой, по ее мнению, пора уже было указать место, чтобы она не слишком выхвалялась благополучием своей семейной жизни.

– Ты, Катька, совсем сбесилась, – оглядываясь, шипела на нее подружка. – У меня, слава богу, муж есть.

Катька Аэропорт хохотала:

– Мужья, Томочка, на то и существуют, чтобы с квартирантами в подкидного дурачка играть.

Клавдии же Пухляковой она однажды повинилась:

– Вот только чего не знаю, того не знаю, с той ли это ночки, когда я моего рыжего сержанта попросила помочь мне койку от духоты в сад вынести, или когда позвала твоего Ванечку проводку в летнице починить.

– Смотри, Катерина, не забрехивайся, – пригрозила ей Клавдия.

Катька Аэропорт охотно пошла на мировую.

– Успокойся, безгрешный твой Ванечка, как молочный теленок. Он даже собирался от меня в окно сигануть. Правда, намерялась я его в тот день невинности лишить, да твою материнскую гордость пожалела. А не надо было. – Катька переключалась на мстительную волну: – Вон ты какой хочешь быть, из всех самой чистой. Даже начальники с тремя большими звездочками не смогли твою крепость взять.

Клавдия обещала:

– Когда-нибудь, Катерина, вырвут тебе твой язык.

– Ничего, скоро у меня тоже будет защитник. А ты, Клавдия, если правду сказать, со всех сторон круглая, хоть ты член правления и мой персональный бригадир. Сама себя счастья лишила. Еще какая круглая. Мой сержант говорил, что твоему бывшему квартиранту к Октябрьской годовщине вместо трех серебряных звездочек должны будут на погонах одну золотую засветить. Я бы за него с закрытыми глазами пошла. Шутка ли, из нашего зарастающего бурьяном хутора прямо в генеральши попасть.

И она, вытянув шею уточкой, сделав руку калачиком, семенила рядом с воображаемым генералом, наглядно демонстрируя, как бы все это могло у нее получиться. Но, не выдерживая роль до конца, разражалась бурным смехом. Глядя на нее, смеялась Клавдия – и тут же осекалась, обезоруженная ее столь же бурными слезами.

– Что ты, Катя, нельзя, чтобы другие видели наши слезы, – успокаивала она Катьку, обнимая ее плечи. – Нам гордыми надо быть.

– Я-то согласна быть гордой, а как ему будет, когда родится, безотцовщину терпеть?

– Я же, Катя, двоих вырастила сама.

– Твои всегда знали, что их отец на фронте погиб, а я своему, когда подрастет, что буду отвечать?

– К тому времени еще обязательно найдется хороший человек и станет ему отцом.

Катька Аэропорт отнимала ладони от глаз, слезы мгновенно высыхали у нее, и она начинала ожесточенно кричать, не боясь, что еще кто-нибудь может услышать ее:

– Не нужно мне больше никого, всех их, какие были хорошие, поубивали на войне. А этим только свое от бабы получить. Не хочу, чтобы у моего маленького такой же был отец. Лучше, когда подойдет срок, уеду за Дон в роддом к знакомой медсестре и брошу его там государству на воспитание.

Клавдия содрогалась:

– Перестань, Катя. Ты еще пожалеешь о своих словах.

Но Катька Аэропорт бунтовала уже не на шутку.

– Ни капельки не пожалею. А он меня с будущим младенцем пожалел, этот, который… – Она дотрагивалась рукой до своего живота. – Все равно государство лучше воспитает. У него денег много. Рожу и брошу прямо в больнице. Теперь, говорят, многие так делают. – Она вдруг опять начинала хохотать. – Буду и я как та же кукушка, чем я хуже других?! Э-ох, Клавочка, и развеселую я себе устрою жизнь. Сколько буду рожать, столько и буду государству свою безотцовщину вставлять. И ему будет прибыль, чтобы русский народ на убыль не шел, и мне без забот. Ох и устрою, Клавочка, я… Ха-ха, кукушка…

Теперь уже никакими силами было не укротить этот смех.

Что ж, может быть, по-своему она и права была, эта сумасбродная и несчастная Катька. Пора было и Клавдии раз и навсегда расстаться со своими несбыточными надеждами и мечтами. Довольно с нее, она уже не девочка, чтобы поддаваться глупым бабьим чувствам. Идет время, и чувства, они, как земля, тоже зарастают травой. Не брать же тяпку и не выпалывать раз за разом эту траву из души, как она это делает у себя в саду. Да и никому, оказывается, не нужен ее сад.

Пора подумать и о себе, если, конечно, еще не поздно. Пока при ней были дети, она еще могла тешить себя этими надеждами, да и детям был нужен отец, а теперь они уже и без матери могут обойтись. Раз и навсегда надо решить, иначе одиночество догрызет ее.

Только теперь она и поняла, что это такое – одиночество. Нет, это совсем не то, когда тебя, особенно по ночам, снедает тоска, но с тобой все-таки они, дети, ни на минуту не позволяя оставаться наедине с жалостью к самой себе, потому что тогда некогда будет их жалеть. Теперь же не на кого и накричать, когда совсем уже выбьешься из сил: «Да навязались вы на мою душу!»

Но нет, навсегда уже отзвучали они в доме. Пусто и тихо, одни их школьные карточки остается перебирать, где они с портфеликами лепятся вокруг своих учителей и бесстрашно таращатся на мир широко раскрытыми глазенками.

Пора и карточки эти убирать туда же, где, завернутая в похоронную, лежит махонькая, с вишневый лист, карточка ее мужа. А вот от другой, несостоявшейся любви у нее и самой маленькой карточки не осталось. И с какой бы радости ей быть, если даже на это у нее нет никаких прав. Теперь вот и Ваня, живая его карточка, если и будет иногда появляться перед глазами матери, то уже как гость, а правильнее сказать, как новорожденный месяц, который тут же и спешит откочевать в другие края, никогда надолго не задерживаясь на одном месте.

Несбыточной оказалась и надежда, которой она до недавнего времени еще тешила себя, что, может, хоть Нюра, родная кровь, не позволит молодому мужу увезти себя далеко от матери, а там, смотри, и наградит ее внуком или внучкой, чтобы можно было на закате лет попытаться опять начать все сначала. Есть же вокруг такие счастливые, уже не молодые, но и не старые еще женщины, которые и смеются, и плачут, гоняясь во дворах с хворостинами за своими непослушными внуками: «Да навязались вы на мою душу!»

Никакая родная кровь не в силах удержать молодость под родительским крылом, когда у нее вырастают крылья.