Я догоню вас на небесах - Радий Петрович Погодин

к какой чертовой матери жалость не унижает человека. Алексей Максимович любил фразочки запузыривать: „Человек – это звучит гордо“. Человек груб, и злобен, и пуст, как скорлупа, если он не жалеет другого человека. Жалость вырастает из сострадания, из чувства вины, из любви, наконец». На последних словах Голубев поперхнулся. «Ишь, как закручиваю… Мое дело – тишина под водой». Он лег на спину и как бы подключился к акустическому приемнику. В идеале, чтобы не пугать треску, шумы аппарата должны быть в частоте естественных шумов моря. Но каким образом? Впрочем, один чудак, его приятель из дизельщиков, утверждает, что можно плавать совсем неслышно, планируя в подводных течениях. Голубев представил, как беззвучно парит в глубоководном течении аппарат с ихтиологами. Как подходят они к треске, как идут рядом…

Голубев сел на диване, набрал номер Аллы Андреевны.

– Где это вы были? – спросил.

– В буфете, – ответила она радостно. – Сосиски ела. А вы голодный, сердитый и одинокий.

– Я извиниться хотел. Извините, невежливый я.

Она помолчала. Потом засмеялась нежно:

– Поцелуйте меня.

А за окном висела луна, как неоновая реклама захватывающей трагедии. Она навела Аллу Андреевну на мысль о лице Данаи, обезображенном кислотой сумасшедшего.

– О господи! – в томлении прошептала Алла Андреевна. – Какой кошмар…

Лаборантке Инге луна казалась громадной, как, наверно, серебряный царский поднос. На нем все навалено: фрукты, цветы, частично сласти, шампанское, зубочистки, салфетки охлаждающие «de Luxe», визитные карточки флотских офицеров и докторов наук.

– Было, – сказала Инга. – Черт побери, было!.. И почему это везде есть рестораны «Восток», но ни в одном городе нет ресторана «Запад»?

Восьмикласснику Бабсу, который сидел у окна в кухне и курил потихоньку от мамы и папы, луна представлялась фонарем у входа в шалаш любви, в котором он, Бабс, когда-нибудь обретет рай.

Белая ночь

Белая ночь не соприкасалась с крышами, мостовыми, с трамвайными проволоками, рельсами, мусорными бачками – она соприкасалась со шпилями, куполами, кронами деревьев, мостами. Она была похожа на аромат. Более того – она была живая. Она говорила: «Я вас люблю». Других слов она просто не знала.

Виктор Петрович, мокрый весь, шагал через Дворцовый мост, и мост приветствовал его легким гулом. Не то было час назад на мосту Кировском. Там он доходил до середины и отступал.

В войну Виктор Петрович был командиром, высоким, кудрявым и смелым. Тогда он не боялся. Шел в огонь, пер на рожон, лез поперед батьки в пекло.

Потом остыл.

Сегодня он снова окрылился, и, если бы – чур меня! – не общий спазм его организма на Кировском мосту, он бы снова уверовал в Красные Зори.

Сегодня – вернее, вчера – на общем собрании коллектива коллеги выступали с критикой и предложениями. Президиум, в составе двадцати одного человека, кивал и высказывался в том смысле, что нужно покончить с убыточностью, посредственностью, мелкомыслием, легкоступием, серой одурью и проституцией.

Дали слово Егоркину, человеку тихому, с оттопыренными ушами.

Егоркин вышел на трибуну, причесал что-то на своей лысине и сказал, почти выкрикнул:

– Стыдно, товарищи! Посмотрите, кого мы выбираем в президиум. Все тех же! Мы рабы наших недостатков, взлелеянной нами лени. Это омерзительно. Они же голые. Голые короли. Лианы. Присовокупленцы.

Слова «лианы» и «присовокупленцы» повергли зал в краску. В президиуме закричали: «Он пьяный!»

Добрые молодцы из зала тут же стащили Егоркина с трибуны, стали ему руки выкручивать.

– Доктор! Где доктор? Давайте трубку. Пусть дыхнет.

Доктор выбрался из рядов, сказал тихо:

– У меня нет трубки. У меня амбулатория, а не вытрезвитель. Но я и без трубки вижу – Егоркин трезвый.

– Почему трезвый? – гневно воскликнул президиум.

– Потому что он вовсе не пьет. Весь коллектив это знает, но, увы, молчит. Привык молчать, когда товарищу руки выкручивают.

– Мы не молчим, – сказал коллектив. – Но исключить надо.

– За что? – спросил доктор.

За что исключать Егоркина и откуда – коллектив не знал, но нельзя же вот так – сплеча. И что это за терминология – «лианы», «присовокупленцы»!

Добрые молодцы Егоркина отпустили, даже пиджак на нем поправили, даже, что повергло и их самих и Егоркина в задумчивость, сказали:

– Извините нас, дураков, Викентий Михайлович.

Егоркин махнул рукой и ушел, размазывая по щекам слезы.

Тогда и поднялся на трибуну Виктор Петрович.

– Бытие определяет сознание – это неоспоримый факт. Наше с вами сознание будет изменяться медленно, трагично, а они… – Виктор Петрович кивнул на президиум. – Ишь, сидят, будто им уже новенькую чистую совесть выдали вместе с незапятнанной биографией. Вы уже перестроились? – спросил он у президиума.

– И этот пьяный!

Виктор Петрович узнал голос своего шефа М. К. Лидазова. Его шеф сидел в президиуме недавно и оттого нервничал.

– Ты меня поил? – спросил Виктор Петрович и поднял руку, чтобы его лучше слушали. – Так вот, товарищи. Егоркин прав – голые они, лианы, присовокупленцы. Мой шеф М. К. Лидазов – соавтор в пятидесяти работах, в основном у Яликова. Заметьте, у Яликова фамилия на последнюю букву.

Кто-то из президиума двинул его кулаком в живот.

– На пенсию гнать! Заслужил товарищ. Похлопаем.

Но коллектив в зале уже задумался. Угнетенные отсутствием вентиляции и перспективы члены коллектива задышали – это ушедший Егоркин позабыл за собой дверь захлопнуть.

Виктор Петрович тоже задышал и сказал:

– Предлагаю президиум переизбрать.

– Переизбрать! – поддержал коллектив. – Не доверяем.

Новый президиум избирали четыре часа, очень тщательно. Почти отчаялись. Но оказалось, что в коллективе сохранились все же достойные люди.

Виктор Петрович в число президиума не попал, поскольку сам ограничил его цифрой пять. Его назвали шестым. Предлагали число президиума изменить, но он горячо боролся.

– В Политбюро ЦК одиннадцать человек – на все государство. А на нашу организацию – пять за глаза. И хенде хох! – Иногда Виктор Петрович употреблял иностранные выражения, которые помнил еще с войны.

А когда выбрали президиум и выбранные товарищи, стесняясь, под аплодисменты заняли места на сцене, оказалось, что уже полночь, правда белая, иначе все бы уже разошлись.

Некоторые предлагали перенести собрание на завтра, но Яликов, выбранный в президиум большинством голосов, сказал:

– Сегодня, товарищи, мы сделали очень много. Большего и завтра не сделаем. Так что завтра давайте работать.

Все с Яликовым согласились, даже проголосовали. И разошлись довольные.

Если бы Виктор Петрович поехал на метро, он бы уже сладко спал и не испытал кошмара. Но он решил прогуляться – белой ночью через Неву.

Спазм накрыл его на Кировском мосту, на разделительной черте, она у каждого моста есть, называется чиром.

Перешагнув чир, Виктор Петрович почувствовал холод – белая ночь потемнела, пятки его вспотели и тут же заледенели. Не приведи бог – пылко фосфоресцируя, предстал перед ним прежний состав президиума.

– Иди к нам, ушастый. Иди, умник. Мы много чего пережили, даже блокаду. И перестройку переживем.

– Я не ушастый. Егоркин ушастый, – сказал Виктор Петрович.

– Из Егоркина мы сделаем спираль, а вот из тебя что?

Виктор Петрович поспешно шагнул назад и снова очутился в тепле белой ночи, волшебной и легкой, как запах сирени.

«Что это? – подумал он. – Кажется, я струсил. Надо быть смелым, как в бытность мою командиром». Он снова шагнул вперед и снова попал в холод президиума. Эти люди, которых он так хорошо знал и так откровенно не уважал, но всякий раз выбирал, смотрели на него, не мигая.

– Никто из вас блокаду не переживал. А ты, Лидазов, всю войну просидел в Козьей Гриве при железнодорожном воинском продпункте.

– Тебя мы в бараний рог согнем и коленом под зад, – сказал прежний состав президиума. – Отказывайся от своих слов.

– Не откажусь.

– Тогда, гад, живи, но помни. Все вернется на круги своя. Мы снова займем места. А ты… Да, собственно, кто ты такой? – Прежний состав президиума потянулся его душить. Виктору Петровичу шагнуть бы вперед – разделительная полоса и шириной-то всего ничего, но Виктор Петрович этого не знал, а движение вперед еще не вошло у него в привычку, и он снова шагнул назад. И снова оказался в волшебной белой ночи. Город его и река хоть и были прекрасны, но обветшали. Они требовали от него характера. Город в центре потрескался от плохого ремонта и на окраинах потрескался от плохой работы.

– Не отступлю, – сказал Виктор Петрович и снова шагнул вперед.

Прежний