Глумовы - Федор Михайлович Решетников

поздно. Спросить мужа: зачем он не пришел обедать – неловко, потому что обедать нечего, и Прасковья Игнатьевна пришла к тому заключению, что Петру Саввичу не дают денег и он ест у своих приятелей. «Буду и я тоже так делать». И вон она пошла в пятницу к одной соседке, как раз около обеденной поры; пришла к ней за пригоршнею соли, села и завела речь о том, что мать ее нынче уже тыкву начинает есть сырую. Соседка пригласила Прасковью Игнатьевну есть, что бог послал; она стала было сперва отговариваться, но потом села. В субботу пошла к другой соседке за веретешком – и опять так отобедала. Но в воскресенье идти к третьей соседке ей показалось совестно. В этот день по случаю ненастной погоды муж и братья как на зло были дома. Утром было скучнее всех прочих дней: муж сердитый, какую-то книжку читает; братья играют в карты и ругаются, потому что Павел плутует, а Илья его ловит. Сидит Прасковья Игнатьевна у окна и не знает, за что бы ей приняться; но сколько она ни думает, ничего не может придумать; потом и ничего уже как будто не стало в голове, точно она одеревенела. Наконец братья ей начинают надоедать, и она прикрикнула на них:

– Добрые-то люди в церковь ушли, а вы…

– Так мы не добрые люди! Ну-ка, чем мы хуже тебя? – пристал Илья к сестре.

– Говори – не кричи, и так можно.

– А вот мы еще прибавим на пятак.

И Илья начал неистово свистать.

– Смирно вы, ослы! – крикнул Петр Саввич, выведенный из терпенья поведением шуринов.

– Сам осел! – сказал Илья.

– Ах ты!.. – И Петр Саввич поднялся с кровати.

– Ну-ка, тронь! – закричал Илья. Глаза его засверкали.

– Пошел вон, негодяй! – крикнул Петр Саввич, подходя к Илье с кулаками.

– Сам вон!

Петр Саввич не выдержал, ударил Илью. Илья не спустил и хватил Петра Саввича по лицу кулаком, а потом залег в кухне на полати.

Петр Саввич рассвирепел, но не мог выцарапать с полатей Илью, так как тот сидел там в углу и отмахивался палкой. Павел был скромнее брата и во время драки вышел во двор. Между Ильей и Петром Саввичем началась такого рода перепалка.

– В чужом дому живешь, да хозяев гонишь, бесстыжий! – кричал Илья.

– А ты ничего не делаешь, осел! На чужом хлебе живешь.

– Хороши хлебы – и жену-то нечем кормить. Прогоню еще из дома-то…

– Илья, перестань! – вскричала Прасковья Игнатьевна. Лицо ее побледнело, самое ее трясло и от злости и от испуга.

– Не твое дело! – крикнул муж.

– Петр Саввич! разве неправда, что ты меня моришь… что соседи-то говорят, – проговорила Прасковья Игнатьевна и заплакала.

– У! черт! – проговорил Петр Саввич и стал одеваться.

Прасковья Игнатьевна плакала. Вдруг Петр Саввич подошел к ней и ударил ее по спине так, что жена взвизгнула.

– Зачем ты ее бьешь-то? – вскочивши с полатей и подбежав к Петру Саввичу, сказал Илья. – И не стыдно тебе?… По миру заставляешь ходить!

Петр Саввич затих. Он сознавал, что он сегодня наделал сгоряча много глупостей, но просить прощения у шурина и жены ему не хотелось; не хотелось также в присутствии шурина утешить жену, и он, не простившись с ней и не сказав ей ни слова, вышел. Когда он поравнялся с окном, Прасковья Игнатьевна отворила окно и спросила робко:

– Петр Саввич… купи муки.

– Куплю. – И он пошел.

– Топить печь-то?

– Я почем знаю. – И он зашагал скоро по грязи.

Прасковья Игнатьевна заплакала. В первый раз после замужества она была унижена мужем перед братом; в первый раз ей показалась эта новая жизнь противна… Но никто не мог ее утешить в это время. Илья тоже ушел, и Прасковья Игнатьевна осталась одна, и ей в первый раз показалось страшно сидеть дома. Не могла она ни мыслями, ни работой преодолеть какой-то боязни… В другое время она бы запела, а теперь нельзя – это было во время обедни, и она вдруг вздумала отправиться в церковь. Но когда она дошла до церкви, то народ уже выходил оттуда.

– А, здорово, молодуха! – кричал рабочий, идущий из церкви в тиковом халате, с двумя товарищами, и снял фуражку.

Прасковья Игнатьевна поклонилась.

– Никак Курносов-то гуляет?

Мастеровые прошли.

– Куды это?… – крикнула молодухе молодая бойкая женщина.

– На рынок иду.

– Покупать волынок! Ну, счастливо, только надо быть поздно, – смеялась бойкая женщина.

И много еще пришлось Прасковье Игнатьевне останавливаться и выслушивать насмешки. Слезы душили ее, но она только глотала их и боялась, как бы ей не заплакать. Рынок пустел, торгаши смеялись над ее белым лицом и нахально предлагали купить то, что ей вовсе не нужно.

Пошла она опять к Дарье Викентьевне.

– Что это, молодуха, подглази-то у те какие красные… Ай-ай! – встретила гостью Дарья Викентьевна.

– Ничего.

Так Прасковья Игнатьевна и промолчала и ничего не сказала об утренней сцене. Молчала она и за обедом, молчала и после обеда. И хотя Тимофей Петрович приставал к ней с шуточками, но ей не до смеху было, и она печальная ушла домой, так что Дарья Викентьевна очень была удивлена поведением Прасковьи Игнатьевны и обратилась к мужу с таким вопросом:

– Ты не знаешь ли, что с ней?

– С мужем, поди, не ладит.

– Ну уж и муженек! Давно ли женился, а у Павловых день и ночь трется.

– Ты этого не говори; мало ли что дураки толкуют.

– Положим, пустяки! Мы вон с тобой как маялись… Так то мы, а она другое дело. Нынче вон и порядки-то иные: чуть чево, острамят, да еще как…

Тимофей Петрович не возражал и немного погодя вдруг сказал жене:

– Дарюха!.. смекаю я – здесь невыгодно торговать-то.

– Это почему так? На тракту, да невыгодно… Ты еще скажешь, и кузницу долой…

– Затараторила… Я вовсе не к тому, что невыгодно. А видишь суть какая: не худо бы в Козьем Болоте лавочку открыть. А?

– Вот уж! полезь туда с торговлей, скажут – новые порядки ввел.

Однако Дарья Викентьевна задумалась.

– И что это ты вздумал непременно лавчонку в Козьем Болоте?

– Знаешь? – начал нерешительно муж. – Я никому не хотел говорить, да уж так и быть скажу тебе, только ты молчи… Как ты думаешь насчет этого: не худо бы купить у племянницы дом.

– Ну?

– Знаешь, дом родовой, да и я с Игнатьем сам его строил… Оно конешно, у меня робята тоже свои и у Игнатья свои; пополам значит…

Жена задумалась.

Вдруг входит к ним Курносов. Пальто загрязнено, о брюках и говорить нечего;