Глумовы - Федор Михайлович Решетников

вот, когда ушел ее муженек на рынок, она постаралась поскорее закрыть трубу и столкать в печь четыре каравая теста, устоявшегося в плетеных чашках, употребляемых единственно для устоя ржаного теста. По-видимому, она совсем забыла о том, что муж ушел за мясом, и, стало быть, она рано посадила хлебы, ибо, прибрав все, уселась к столу и стала чинить мужнин халат. Приходит муж, приносит два фунта говядины.

– А я уж хлебы посадила… – сказала хладнокровно Прасковья Игнатьевна.

– Молодец… Значит, сегодня отложим попечение? – проговорил муж полусердито и полунасмешливо.

– Видел, поди, что я печь затопила! Ишь, чуть не целый день шатался! Не бегать же мне за тобой… – проговорила недовольно Прасковья Игнатьевна.

– Изволь сварить где хочешь! – крикнул муж.

– Вари сам…

– Слушай!!

– Ты не кричи – сама кричать-то умею.

И эта сцена кончилась тем, что молодая хозяйка поставила горшок с говядиной, водой, капустой, репой и морковью в печь. Она хотела досадить мужу за его грубость, зная по опыту, что щи не могут свариться в вольном жару.

– Обедать! – скомандовал тот таким тоном, как будто бы обратился к работнице.

– Подожди маленько, Петя, – говорит Прасковья Игнатьевна мужу.

– Есть хочу… живо!

– Тебе говорят – не поспело. Ишь, явился когда с говядиной-то, когда печь застыла. По твоей милости у меня самой ни росинки во рту не было.

Муж смолчал, закурил трубку и лег в постель; но голод не давал ему покою, и он часто кричал:

– Обедать!

– Подожди, не готово, – отвечала жена.

Наконец, видя, что муж начинает не на шутку сердиться и пожалуй, по любви, задаст ей тряску, она подсела к нему на кровать и стала ласкаться. Только мужу было не до ласк; он вскочил, как дикий зверь, и крикнул:

– Да дашь ли ты мне обедать-то?

– Дам, дам, Петр Саввич… – проговорила Прасковья Игнатьевна глухим голосом.

Дрожащими руками она покрыла стол синей изгребной скатертью, наставила и налощила всего, что требуется для еды на четверых. Помолились все Богу и уселись.

– Это что? – спросил ее муж, указывая на отрезанный ломоть.

Щеки Прасковьи Игнатьевны покрылись румянцем, она ничего не могла сказать. Братья с улыбкой смотрели то на жену, то на Курносова.

– Для этого я, что ли, на тебе женился?

– Прости, Петр Саввич… квашня убежала… – оправдывалась Прасковья Игнатьевна, не смея почему-то упомянуть о щах.

Щи не сварились. Так обед и кончился небольшой ссорой молодых людей. Петр Саввич сердился на жену и за то, что она перепортила обед, и за то, что у них нет больше ни капли муки; Прасковья Игнатьевна плакала, досадуя на то, что она, злосчастная, не могла угодить Петру Саввичу, хотя и всячески старалась, а он не хочет простить ей ошибку. Но муж еще ничего; а вот пришла Маремьяна Кирилловна, которую Прасковья Игнатьевна недолюбливала с самой свадьбы за то, что она громче и дольше всех хохотала, пересмеивала ее походку и хвалила свои сережки так, как будто бы хотела уверить всех, что только она одна может и должна носить их, а всем прочим они не к лицу. Пришла, порасселась, да и просидела до вечера, как будто бы у нее дома и дел никаких не было. Тары да бары – и время дотянулось до вечера; вечером Маремьяна Кирилловна наконец-то спохватилась, что у нее дома осталась недоеною корова, и стала прощаться, но черт сунул Петра Саввича пригласить ее отужинать. Та было стала отговариваться по обыкновению, так, чтобы ее еще больше попросили. И Маремьяна Кирилловна осталась.

– Что-то, молодуха, ем я хлеб-то… а он как будто больно сыроват, – сказала Маремьяна Кирилловна и разразилась вдруг смехом; ее примеру последовали муж и братья. А Прасковья Игнатьевна сидела, как на иголках, и когда затворила калитку за гостьею, то послала ей вдогонку всех чертей.

На другой день все Козье Болото узнало, что молодуха Глумиха, что вышла за учителя Курносова, печь хлебы не умеет!

И вот с этого дня, как только она ни выйдет на улицу и как только ни попадется ей навстречу какая-нибудь женщина, то первый вопрос, который она слышат: «А што, молодуха, научилась ли ты хлебы-то печь?» И пошли, как водится, шушуканья и пересуды…

Как бы то ни было, а с этого времени, со времени толков о том, что она плохая стряпуха, Прасковья Игнатьевна начала сознавать, что роль ее в обществе изменилась. Соседки, преимущественно девицы, с усмешкой замечали ей: «Какое, подумаешь, счастье тебе вышло! Вот и видно, ворожея у тебя была хорошая… И лицо-то у тя как-то по-другому выказывается». Это, конечно, Прасковья Игнатьевна принимала за насмешку, но все-таки подмечала в этих словах какую-то зависть и досаду, которые она перетолковывала так: «все это они оттого на меня зубы точат, что я вышла замуж за учителя, и не за старого какого-нибудь, а молодого». И больше она ласкалась к мужу, высказывая ему насмешки соседок, на что почтенный супруг преважно отвечал: «Стоит о чем разговаривать!»

Одним словом, она была новичком в новой жизни, и ей непонятны казались многие мелкие случаи из мелкой драмы заводской жизни. Однажды соседка обратилась к Прасковье Игнатьевне со вздохом:

– Так-то, молодуха! Всяко бывает в жизни… Эх молодость!

Прасковья Игнатьевна – точно последнее слово относилось к ней с укоризной – потупила глаза.

– Ведь вот, подумаешь, как время-то идет? – сказала она.

– И что и говорить. Вот я уж и за вторым мужем.

– Ну а я бы в другой раз не пошла за муж, – сказала Прасковья Игнатьевна и тотчас же почувствовала, что она что-то неподходящее сказала, потому что у нее слова вышли бессознательно.

– Вот и видно – молода… А каков у те муженек-то?

Не поняв вопроса: относится ли он к насмешке над ее мужем или к тому, каков он с ней, Прасковья Игнатьевна надула губы и промолчала.

– Не колачивал еще? – спросила вдруг другая женщина, находившаяся тут же.

– С чего ему бить-то меня!.. Смеет!..

Женщины разом захохотали, а одна сказала:

– Вот отсохни язык, коли вру: придет пора, будешь говорить про него и то и другое… Нам ли уж не знать этого?… А может быть, ты терпишь? Я тоже куды как с первоначалу-то терпелива была. Ну, да оно и то надо сказать: баба я молодая, прожила с мужем неделю – он меня бить… Разе это дело говорить: «Ой, бабы, муж у меня драчун»… Тебя же и осудят, и смеяться над тобой будут: глядите-ко, бабы, не успела она замуж выйти, а муженек-то ее костыляет; значит, это по-нашему выходит, что в молодухе изъян