Глумовы - Федор Михайлович Решетников

Прасковья Игнатьевна покраснела. Нечего таить: раз за что-то Петр Саввич ударил ее по спине кулаком. И как же ей обидно-то было! И она вполне согласилась в душе с мнением соседок.

– А ведь и знаешь, что ты чиста, как голубь… Вот и молчишь, и терпишь, а потом и привыкнешь, и знаешь, с которой стороны он тебя ударить хочет, да и не отвертываешься… Поплачешь, поплачешь, да с тем и останешься, еще за слезы зуботычину получишь.

Между тем девицы указывали пальцами на бывшую их подругу и с свойственною их возрасту и воспитанию завистью вспоминали все проказы Прасковьи Игнатьевны, все обиды, причиненные им в детстве, называли ее гордячкой и поэтому говорили, что она непременно овдовеет, так как и доказательство этого уже есть; венец свалился с головы жениха во время венчания. Но главная нить разговоров все-таки состояла в том, что каждой девице хотелось узнать: каков-то у Прасковьи Игнатьевны муж, как-то он обращается с нею? Но как спросить об этом Прасковью Игнатьевну? Раз как-то девицы остановили Прасковью Игнатьевну, когда она возвращалась от женщин домой.

– Спесива стала Прасковья Игнатьевна. Нет, чтобы посидела с нами.

Но Прасковья Игнатьевна почему-то сочла неприличным сесть с девицами и не знала, что отвечать им.

– Да сядь, – упрашивали ее девицы.

– Ужо когда-нибудь, а теперь некогда.

Так она и ушла, а девицы еще более не взлюбили ее, и дело наконец дошло до того, что они при встрече с Прасковьей Игнатьевной перестали кланяться ей и косо поглядывали. Прасковья Игнатьевна с своей стороны не только не считала нужным кланяться им первая, но и ей почему-то было стыдно девиц, и она старалась делать вид, что она слишком спешит по важному делу. Она уже думала: «Наплевать мне на них!.. Я уж теперь не ровня им! Еще, пожалуй, выспрашивать станут, как я с мужем»… и т. д.

На первых порах замужества у Прасковьи Игнатьевны дела было немного. Коровы, как я сказал раньше, у них не было, стало быть, заботы значительно поубавились: оставались курицы, овечки, огород и стряпня; но странное дело – Прасковья Игнатьевна стала тяготиться огородом, овечками, курами и мало-помалу совсем начала забывать о них. Вся ее забота только в том и состояла, чтобы угодить мужу стряпней, а курицы и овечки оставались по целым дням без корму, надоедали ей во дворе до того, что она швыряла в них чем попало. Огород перешел в руки Маланьи Степановны, которая, вероятно по случаю тепла, постоянно хлопотала над грядками. С утра до вечера можно застать ее в огороде, только дождь вгонял ее в баню или в чулан, и на всевозможные приглашения Петра Саввича идти в избу, старуха не шла и даже редко принимала пищу из рук, потому что она хлеб воровала из сеней ковригами, и эти ковриги можно было отыскать где-нибудь в траве или в углу пустого амбара. Впрочем, Маланья Степановна большею частью питалась овощами: молодой редькой, морковью, огурцами и преимущественно картофелем, которым она заваливала полную печь бани тогда, когда прогорят дрова, отчего большая часть картофеля превращалась в пепел, а кое-что съедалось ею, так как она имела обыкновение остатки зарывать в землю. Муж и жена дали полную свободу Маланье Степановне на том основании, что она давала им полную свободу нежничать, а Прасковье Игнатьевне так было хорошо в своей избе и комнатке, что она только ради забавы выходила в огород. А забавляться ей было чем: то ее смешит, что мать, взобравшись по перекладинам до самой крыши сарая, роется между тыквенными листьями и мурлычет что-то под нос – значит, находится в веселом расположении духа; то мать лежит между грядками и сладко спит, несмотря на то, что ее облепят кучи мух и комаров. Таким образом хотя огород и находился не в цветущем состоянии, но Прасковья Игнатьевна была довольна матерью и в огороде почему-то видела теперь немного пользы. Это небрежное обращение с курами и овечками, недосмотр за огородом соседки называли ленью и в глаза высказывали ей это; но она отмалчивалась и думала: «Какое такое им дело до меня! Надо же мне погулять»… Но эта леность стала мало-помалу отражаться на хозяйстве Прасковьи Игнатьевны значительным ущербом: куры и овечки одна за другой незаметно для нее самой стали исчезать, капуста в огороде портилась – и это она заметила довольно поздно, а как заметила, то и не знала, что ей предпринять. Поискала она своих кур и овечек – ни у кого нет, да и куда она ни придет, ее же бранят за то, что она не умеет владеть своим хозяйством, подозревает бог знает в чем честных хозяек. Пошла она к Дарье Викентьевне с жалобой, та сказала, что она сама во всем виновата, и указала на себя, как на хорошую хозяйку, у которой есть время на все – и торговлей заниматься, и управляться своим хозяйством. Завидно стало Прасковье Игнатьевне, стала она думать, как это так Дарья Викентьевна умеет управляться со всем и у нее еще есть свободное, почти все послеобеденное, время?

И она спросила Дарью Викентьевну, которую называла не теткой, а по имени.

– Приложи старание – и все тут. Нечего сидеть-то сложа руки. Ну какая ты есть хозяйка и чему тебя отец-то с матерью обучали?

Очень обидны показались эти слова молодухе! Дорогой она сознала, что действительно Дарья Викентьевна права, но она почему-то не понравилась ей своей резкой правдой.

– И впрямь я буду стараться! Все они только важничают, а поди тоже не лучше нашего живут.

А жили молодые в это время неказисто. Хорошо еще, что было лето и много помогал хозяйке огород. Жалованья Петр Саввич получал только три рубля; получал он и провиант, но его хватало только на полмесяца, да и то приходилось обоим есть часто недопеченное, к чему Петр Саввич уже стал привыкать и становился менее и менее взыскателен; но ведь одним хлебом сыт не будешь, нужно же и говядины купить, соли и круп купить – и три рубля расходовались Петром Саввичем до пятнадцатого числа. Все это Прасковья Игнатьевна знала; но ей неловко казалось говорить об этом мужу, потому что, по ее понятию и по понятию прочих таракановских женщин, о прокормлении семейства должен заботиться муж.

Наконец стала Прасковья Игнатьевпа замечать, что муж что-то очень рано уходит на службу, а домой возвращается поздно и навеселе, и как придет, так и ложится спать, а она хочет есть. Братья тоже возвращаются домой