Глумовы - Федор Михайлович Решетников

Так думала Прасковья Игнатьевна и додумалась, что Петр Саввич человек хороший, только водку пьет. «Ну, я буду дожидаться, – говорила она, – как только он получит какую-нибудь должность да не будет пить водку, я объявлю ему, что я согласна быть его женой, и условие такое выговорю: жить в нашем доме, не обижать мамоньку и поблажить ей. Деньги чтобы он мне отдавал, я ужо буду пиво варить, так оно и дешевле будет, и он от водки отстанет; а это конпанство, – чтобы его и духу не было. Надо опять и то принять в расчет, что у нас дети будут. А если я замечу, что он все так же будет пьянствовать, я и на глаза его не пущу; потому, коли хочешь мне мужем быть, должен любить меня, а что я его прошу, да он не исполнит, – разе это любовь? И ни за кого уж я потом не пойду замуж, потому после этого выходит, что все мужчины обманщики, и ни одному ихнему слову нельзя верить. А одна-то я проживу как-нибудь, потому огород у меня неотъемлемый, лошадь тоже своя: захотела – съездила в лес, дров нарубила, руки-то, славу богу, не отпали… корова своя»…

VI

Петр Саввич жил в старом порядке с сродным братом Иваном Яковлевичем. Дом у Ивана Яковлевича был новый и состоял из кухни и комнатки, которая называлась светелкой: в ней было три окна и довольно светло, а стены и потолок оклеены бумагой. Здесь было довольно чисто, даже больше было мебели, посуды и одежды, чем в доме Глумовых. И это потому, что Иван Яковлевич женился не на бесприданнице, получил за нею перину, три подушки, халат и даже самовар, так как родные невестки были православные и любили в праздник пить чай. Иван же Яковлевич еще в детстве отстал от раскола. Жена Ивана Яковлевича нельзя сказать, чтобы была красивая, но женщина молодая, здоровая, полная, и главное – у нее в руках дело скоро делалось. У них был уже ребенок – девочка, которая еще качалась в зыбке. Ребенка все любили; даже Петр Саввич по нескольку раз брал, маленького червячка, как он называл малютку Марью, и учил ее Богу молиться, знать папу, маму и дядю. Ребенок был бойкий, дядю любил даже больше своих родителей: при первом слове отца или матери: «А где Боженька?» – ребенок обращал головку к двум образам, висевшим в переднем углу, и колотил правой ручонкой по груди, что очень забавляло не только родителей, но и посторонних.

Иван Яковлевич преимущественно занимался деланием кадок, бочонков и набиванием на те и на другие обручей железных и деревянных, и так как во всем заводе было только двое мастеров по этой части, то работа у него была всегда, только половина денег уходила на водку. Впрочем, он пил не постоянно; но если ему попадалась рюмка водки, то его уже трудно было остановить, и если бы жена не приберегала деньги, не запирала накрепко вещи и потом не уходила куда-нибудь, то пришлось бы плохо обоим, так как у них корова еще была очень молода и молока давала мало. Трезвый Иван Яковлевич был славный человек; постоянно занимался делом, не совался в женское хозяйство и, занимаясь чем-нибудь, больше напевал песни; но пьяный он лез драться, хоть будь тут и друг и враг, отчего и сам бывал частенько бит. Жена его, Маремьяна Кирилловна, была существо смирное, тихое, так что, если она куда-нибудь сядет с шитьем или с чулком, только и слышно ее, когда она с ребенком возится.

Петр Саввич любил эту семью, которую он называл голубями, и завидовал их жизни. Иван же Яковлевич с женой тоже были ласковы с ним, от угла и стола не отказывали; но пьяный Иван Яковлевич кидался на Петра Саввича с кулаками и тузил его в спину за то, что Петр Саввич будто бы приударивает за его женой, причем, если тут была Маремьяна Кирилловна, доставалось и ей на калачи. Впрочем, трезвый Иван Яковлевич говорил Петру Саввичу: «Ну, ты, брат, не сердись, что я тебя побил. Нрав у меня уж такой дрянной с детства. Вся моя забава в жизни – напиться и подраться с кем-нибудь, кто на глаза попадется… А что я тут жену приплел, так это тоже шутка, потому я ее знаю и тебя знаю; ведь шила в мешке не утаишь».

На другой день после свидания с Прасковьей Игнатьевной, утром, напившись чаю, Петр Саввич принялся было за починку своих сапог. Поковыряв немного шилом подошвы, он вдруг обратился к Ивану Яковлевичу, затоплявшему в кухне печь, потому что Маремьяна Кирилловна кормила грудью ребенка.

– Послушай-ко, брат, что я у тебя хочу попросить…

– Ну?

– Нет ли у тебя с рубль денег?

– На что опять? На водку, поди, – взъелся Иван Яковлевич.

– Нет, мне на дело нужно. Знаешь ли, что я хочу сделать? – Хочу я угостить нашего казначея и отца Петра.

– Выдумывай. Так вот и пошел сюда казначей.

– Думаешь – не пойдет?

– Даю руку на отсечение. Если бы ты учителем был в школе и тогда бы он не пошел, а сказал бы: «Приду!» ну и жди его: покамест бы стали ждать, водку и выпили бы. Да на что тебе непременно казначей понадобился, да еще с отцом Петром?

– Я думаю опять в учителя пробраться.

– Гм!.. Ну, это мудрено што-то после такой истории, как глумовская. Ну а твоя невеста что?

Петр Саввич на это ничего не отвечал.

– Ты, брат, не сердись, право… А вот не лучше ли тебе сходить к Переплетчикову. Приказчиком-то он недавно, теперь принимает всякие просьбы, потому дело новое, нельзя же сразу цепной собакой сделаться. А он, слыхал я, брат, из ученых; в столице бывал. Это что-нибудь да значит.

Петр Саввич поковырял еще сапог, положил его под лавку и стал одеваться.

– Не знаю, что будет, – говорил Петр Саввич. – После такой истории мне, право, совестно проситься опять туда же, откуда выгнали. Проклятое житье!

– Гордость одна тебе мешает. Ведь тоже жили же до тебя учителя, да еще какие дома настроили: в две да в три горницы.

– А честно ли свое дело-то они исполняли?

– Найди ты честного человека, я тебе полштоф водки поставлю. Право! Да вот хоть бы я: честно это заводское добро воровать? Ведь я железо беру из кузницы, а знаю, что оно воровское и мне попадает почти даром. А что я заклепываю обручи дома, –