Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова
– Э! Старый товарищ! – сказал дряхлый инвалид, с торопливостию ковыляя на деревяшке по снежной дороге, и остановился перед Кондратием, опершись на клюку. – Что ты тут стоишь с девчонкой-то? Разве не знаешь нашей радости? Мы вместе с тобой, бывало, бивали шведа, при батюшке-то; пойдем-ка теперь вместе в собор!
– В собор? Да зачем?
– Разве не знаешь? Там народ присягает. Ведь матушка воцарилась!
С пронзительным криком Душенька упала на холодный снег.
Не стану повторять подробностей восшествия Елисаветы; вы знаете, как страшно пробудилась доверчивая Анна, заснувшая посреди золотых снов своего честолюбия, и почти накануне дня, в который должна была украсить голову императорской короною, увидела себя под стражею с младенцем, которого первою игрушкою был скипетр, с супругом, с блестящею любимицею своею, увлекая в бедствие все, что любило ее и было ей предано; как в ту же ночь лишены свободы Головкин, Остерман, Миних и сын его, камергер юного императора, Левенвольд и друзья их. Как были судимы и чем кончился суд, это не касается главных героев моих. Я последую за моим историком и в коротких словах докончу историю Немой и прекрасной госпожи ее.
В одно утро, это было в тот день, когда должен был совершиться кровавый приговор, осуждавший на страшную смерть обвиненных, Зенеида стояла на коленях в спальной перед большим образом Спасителя в кованой ризе, усеянной каменьями и жемчугами; руки ее были судорожно сложены на груди; глаза выражали немое отчаяние; она не молилась и без слез устремляла неподвижный взор к киоту, где напрасно сиял кротостию лик божественного искупителя, умершего за нас; утешения веры невнятны сердцу, обуреваемому страстями. В комнате было темно: занавес окна опущен, и лампада изливала слабое сияние на бледное, искаженное отчаяньем лицо, в котором трудно было бы узнать прелестную, гордую любовницу Левенвольда; багровые пятна заступили место свежего румянца, бледные губы сжаты, она неподвижно ждет роковой вести. Отдано приказание никого не впускать в комнату, кроме Душеньки, которая ушла еще рано утром: осужденным было позволено видеться перед казнию со знакомыми.
Она там, в комнате Левенвольда, бледного, но с лицом покойным и все прекрасным. Перед ним его мундир, со всеми знаками отличия: он должен его надеть в последний раз… Он молчалив, как человек, приближающийся к минуте торжественной, но на лице его не видно малодушного уныния. Кажется, он не сожалеет более о жизни с тех пор, как узнал, что должен расстаться с нею; делает различные распоряжения, говорит покойно, много и ни на минуту не предается самому себе, может быть, для того, чтоб не думать о той, воспоминание которой сделало бы для него тяжелою разлуку с жизнию. Несчастие сильно только нашею слабостию и призраками, которыми воображение окружает его, он знает это и отдаляет все, что может поколебать его твердость. Он идет навстречу необходимости, склоняя голову, но не от робости: он должен уступить превосходной силе. Ни малейшее движение малодушия доселе не изменило благородству души его, и, если в сердце его еще гнездится сожаление, он подавляет его могучею рукою, и лицо его покойно, как бы он собирался в недальний путь. Но он постоянно избегает взоров Душеньки; для нее одной нет у него ни улыбки, ни приветливого слова, и бедная девушка, удрученная страданием, стоит неподвижно, следуя взорами за всеми движениями любезного для нее существа: хочет насмотреться на него, запечатлеть образ его в душе своей так, чтоб он жил в ней и тогда, когда… страшная мысль! Его не будет? Но что же сделается с миром, с людьми, с жизнию? Разве все это может быть без него? Нет! Душенька еще не останавливалась на этой мысли; она страдала, она знала, что должно случиться, но возможность подобного несчастия была невероятна ей. Она знала, что страшное бедствие постигло сердце ее, она страдает настоящею минутою, но что будет с нею, об этом она еще не думает. Так мать, держа на руках охладевающий труп своего сына, еще не верит страшной истине… Но вот отворяется дверь: сторож и несколько солдат… А! Это понятно! Час пробил; первый луч последнего для Левенвольда солнца проник в его темницу. Легкая краска показалась на щеках его, но волнение было непродолжительно; может быть, это было последнею данью жизни. Он подошел к скамье, на которой много провел горестных часов, и устремил взоры к окну, откуда проливался луч света, и кроткая молитва укрепила душу его для последнего прощанья с жизнию. Глухое стенание заставило его обратить голову: то были люди его, пришедшие в последний раз видеть любимого господина. Впереди всех стоял Филька, и крупные слезы текли по лицу шута. Вид его еще возбудил улыбку на устах Левенвольда, он обнял его одною рукою и пошел далее… К ногам его упала Душенька!.. О! Вид ее возбудил много горестного в душе графа, она явилась ему как воспоминание всего, что украшала для него жизнь; сердце его сжалось, и кровь закипела негодованием против тех, которых могущественная рука отнимала у него молодую, прекрасную жизнь, полную надежд и счастия! Он схватился за кольцо Зенеиды и слово «мщение», произнесенное ею в день последнего свидания, раздалось в душе его. Он поднял взоры к небесам, и ясный луч солнца напомнил ему, что оно в последние услаждает взор его… Кольцо осталось на руке графа… Может быть, ангел записал на небесах это движение гордого сердца, смиренного святым учением веры! Он поднял несчастную девушку
