Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века - Виталий Тимофеевич Бабенко

на мокрой траве… Месяц бил прямо на черного рыцаря, который палашом рыл яму, под тем самым крестом, где совершено было убийство… Луиза очень ясно узнала бледное лицо покойника – ахнула и снова без памяти…

Опять очнулась несчастная… открыла очи – но уже ничего не могла видеть, – она лежала ничком со связанными руками, она чувствовала, что ее засыпают холодной землей… у ней замерло дыхание… нет голосу крикнуть… В отчаянии едва-едва могла прошептать она:

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его, – и вот остановилась ужасная работа. Громкий адский смех раздался над ней.

– Смерть за смерть, изменница! – сказал кто-то, и кровь ее застыла. Еще стон, еще усилие, еще глухой вопль из-под земли, и только. Луиза задохнулась, схоронена живая.

Ужасно! И теперь, когда я вздумаю о подобной кончине, то на мне проступает холодный пот и мертвеют ногти. Кажись, всех менее была виновата Луиза, а всех более пострадала. Однако Бог знает, что делает, кровь на мужчине часто смывает его прежние пятна, а на женщине, почитай всегда, хуже каиновой печати. Луиза казнена жестоко; зато этот пример долго спасал многих от греха. Что ни говори, а перед святой правдой беды нашего брата исчезают, а мирское добро всходит и расцветает – из зла.

Наутро явился в за́мке черный латник-мститель. Это был родной брат покойника, и похож на него волос в волос, голос в голос. Он мыкался по свету, был в Палестине в свите какого-то немецкого князька и ворочался домой богат одними заморскими пороками. В это время как нарочно встретил его братний оруженосец, который нечаянно был свидетелем убийства и бежал, испугавшись нового господина. У страха глаза велики, говорит пословица… и мы видели, как брат отомстил за брата. Магистр назначил его преемником всех угодьев и служеб покойного; однако его зверство не осталось без наказания. Через десять лет русские ворвались в Эстонию, осадили за́мок и, наконец, спекли черного рыцаря Бруно. Сожженный дотла замок Эйзен срыли они до основания, и борона прошла там, где были стены. Долго, долго после того и давно перед этим люди набожные собрали с пожарища камни и выстроили невдалеке церковь во славу Бога. Это ее глава мелькает между деревьями.

= = =

Господа, начал я за здравие, а свел за упокой, но в том не моя вина. И в свете часто из шутки выходят дела важные [Примечание. Нравы и случаи сей повести извлечены из ливонских хроник. (Примеч. автора.)].

1825

Примечания

…тысячи бедных эстонцев целые воспожинки рыли копань кругом… – Воспожинки – имеются в виду вспожинки (спожинки, обжинки, осенины) – конец жатвы и связанный с этим праздник. Копань – яма, ров, колодец, выкапываемые для сбора дождевых или грунтовых вод.

Таким-то побытом владел этим змком барон Бруно фон Эйзен. – Побыт (устар.) – порядок, способ; уклад, род жизни, обычаи, нравы; последовательность событий.

…телята и бараны на четырех ногах ходили по столу и умильно подставляли охотникам свои котлеты. – Слово «котлета» употреблено здесь в старом смысле этого слова: бок животного, ребра. «Котлета» в русском языке восходит к французскому coꞈtelette, уменьшительному от coꞈte, «ребро, бок».

…даром что не мылась биркезом… – Как ни странно, имеется в виду… сыр: Bierka#se, или в буквальном переводе «сыр к пиву». Сыр этот изготовлялся из коровьего молока и отличался отменным белым цветом. Его второе название – Weisslacker, «белый лак» или просто «побелка». Сыр «биркез» действительно использовался в качестве косметического средства.

…бледная, как фламское полотно… – Фламское полотно (фламандское полотно, от голл. vlaamsch, «фламандский») – тонкая льняная ткань, изготовлявшаяся в России и славившаяся за границей.

…в огромных своих фишбейнах… – Фишбейн (нем. Fischbein, буквально «рыбья кость») – каркас из китового уса для придания пышной формы юбки, а также название собственно такой юбки. То же, что фижмы. Кстати, слово «фижмы» также произведено от нем. «фишбейн».

…посадить его на пищу св. Антония! – «Сидеть на пище святого Антония» – жить впроголодь. Эта популярная когда-то поговорка отсылает к преподобному Антонию Великому Египетскому (ок. 251–356) – раннехристианскому подвижнику-аскету, считающемуся одним из основателей отшельнического монашества. Антоний Великий удалился в пустыню, где питался травами и кореньями.

…если ворочусь к Духову дню… – Духов день или День Святого Духа – христианский и народный праздник в честь Святого Духа. В православии празднуется на 51-й день после Пасхи, в католицизме – на 50-й день после Пасхи.

золотые поминки – имеется в виду пышный поминальный пир, с большим количеством гостей и обильными угощениями.

О Евгении Абрамовиче Баратынском (1800–1844) можно сказать очень просто: великий русский поэт. Или так: великий и до сих пор недооцененный поэт и писатель. Недооценен, наверное, многими, но только не Пушкиным. Вот что написал Александр Сергеевич:

«Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одаренного вкусом и чувством. Кроме прелестных элегий и мелких стихотворений, знаемых всеми наизусть и поминутно столь неудачно подражаемых, Баратынский написал две повести, которые в Европе доставили бы ему славу, а у нас были замечены одними знатоками».

Это начало статьи «Баратынский», написанной Пушкиным в 1830 году и при жизни Пушкина не напечатанной; статья увидела свет только десять лет спустя.

Над рассказом «Перстень» Баратынский работал весь 1831 год, а опубликовано это произведение было только в 1832-м – в журнале «Европеец» (часть 1, № 2), поэтому Пушкин в своей статье ничего о нем и не сказал: «Перстня» просто еще не было. А если бы он был, Пушкин и этот рассказ наверняка причислил бы к тем повестям, которые могли доставить славу Баратынскому.

Евгений Абрамович Баратынский

Перстень

В деревушке, состоящей не более как из десяти дворов (не нужно знать, какой губернии и уезда), некогда жил небогатый дворянин Дубровин. Умеренностью, хозяйством он заменял в быту своем недостаток роскоши. Сводил расходы с приходами, любил жену и ежегодно умножающееся семейство, словом, был счастлив; но судьба позавидовала его счастью. Пошли неурожаи за неурожаями. Не получая почти никакого дохода и почитая долгом помогать своим крестьянам, он вошел в большие долги. Часть его деревушки была заложена одному скупому помещику, другую оттягивал у него беспокойный сосед, известный